Лори Голдинг Грэхем МакНилл Аарон Дембски-Боуден Ник Кайм Роб Сандерс Дэвид Аннандейл Гэв Торп Джеймс Сваллоу Крис Райт Джон Френч Энди Смайли Гай Хейли 
Нет войне конца (антология)

Warhammer 40000: Ересь Хоруса – 33

«Нет войне конца»: Фантастика Книжный Клуб; СПб.; 2017
ISBN 978-5-91878-203-3
Аннотация

Мечты Императора о возвышении и господстве человечества рассыпались прахом. От Великого крестового похода остались лишь тающие воспоминания. Веры в единство больше нет. Мятеж Хоруса простирается во все уголки Империума, едва ли не каждый день война охватывает все новые миры и целые звездные системы. Кто-то начинает задаваться вопросом: возможно ли было все это предвидеть? Но в темные времена только одно ясно наверняка — Галактика больше никогда не познает мира…
Антология, которую вы держите в руках, содержит двадцать один рассказ от лучших авторов Black Library, а именно: Дэвида Аннандейла, Аарона Дембски-Боудена, Джона Френча, Гая Хейли, Ника Кайма, Грэма Макнилла, Роба Сандерса, Энди Смайлли, Джеймса Сваллоу, Гэва Торпа и Криса Райта.

Под редакцией Лори Голдинга
(антология) 
НЕТ ВОЙНЕ КОНЦА

Ересь порождает возмездие

THE HORUS HERESY®

Это легендарное время

Галактика в огне. Грандиозные замыслы Императора о будущем человечества рухнули. Его возлюбленный сын Хорус отвернулся от отцовского света и обратился к Хаосу. Армии могучих и грозных космических десантников Императора схлестнулись в безжалостной братоубийственной войне. Некогда эти непобедимые воины, как братья, сражались плечом к плечу во имя покорения Галактики и приведения человечества к свету Императора. Ныне их раздирает вражда. Одни остались верны Императору, другие же присоединились к Воителю. Величайшие из космических десантников, командиры многотысячных легионов — примархи. Величественные сверхчеловеческие существа, они — венец генной инженерии Императора. И теперь, когда воины сошлись в бою, никому не известно, кто станет победителем.
Миры полыхают. На Исстване V предательским ударом Хорус практически уничтожил три верных Императору легиона. Так начался конфликт, ввергнувший человечество в пламя гражданской войны. На смену чести и благородству пришли измена и коварство. В тенях поджидают убийцы. Собираются армии. Каждому предстоит принять чью-либо сторону или же сгинуть навек.
Хорус создает армаду и цель его — сама Терра. Император ожидает возвращения блудного сына. Но его настоящий враг — Хаос, изначальная сила, которая жаждет подчинить человечество своим изменчивым прихотям. Крикам невинных и мольбам праведных вторит жестокий смех Темных богов. Если Император проиграет войну, человечеству уготованы страдания и вечное проклятие.
Эпоха разума и прогресса миновала. Наступила Эпоха Тьмы.

Грэм Макнилл
ВОЗЛЮБЛЕННАЯ СУПРУГА

Благоухающий дым струйками вытекал из стилизованных под клыкастые пасти курильниц, наполняя спальные покои приторно-сладкими ароматами меда и корицы. Первые утренние лучи золотыми полосками проникали в комнату сквозь щели в зарешеченных окнах. Свет лениво окутывал изможденную пару любовников, лежащих в обнимку на роскошной кровати. Их тела лоснились от масел и пота, открытые глаза смотрели в пустоту. В блаженной неге каждый был поглощен собственными мыслями.
На резном прикроватном столике ручной работы стояли три пустые бутылки изысканного кэбанского вина. Алые пятна на простынях свидетельствовали о том, что благородный напиток поглощался без каких-либо церемоний. Рэвен поднял руку с плеча Ликс и нежно провел пальцем по витиеватой татуировке у нее за ухом. Обычно этот символ скрывала от посторонних глаз копна рыжевато-каштановых волос.
— Ты хоть представляешь, сколько неприятностей навлечешь на свою голову, если кто-нибудь увидит этот знак? — спросил он.
— Ты его видел.
— Да, но я-то не собираюсь доносить на тебя.
— Тогда мне не о чем беспокоиться, — ухмыльнулась девушка, — никто, кроме тебя, его не видел.
— А как же Албард?
— И уж точно не Албард.
Ликс рассмеялась, но Рэвен почувствовал, что ее веселость напускная.
— Ты же не всерьез связана с культом Змея, верно?
Девушка покачала головой и поцеловала его.
— Ты можешь себе представить, чтобы я голая плясала в лесу?
— Теперь могу. А они и правда так делают?
— Поговаривают, что да, — ответила Ликс, — а еще приносят в жертву девственниц и совокупляются с нагами.
Рэвен изобразил гримасу отвращения. Он, как и все прочие, был наслышан россказнями о зловещих ритуалах последователей культа Змея, об их ложной вере в старых богов и полном неприятии любой формы власти, но, как и все остальные, он не верил этим слухам.
— Там выпить ничего не осталось? — спросила Ликс.
Рэвен потянулся через нее и осмотрел бутылки. Они оказались пусты, и он со вздохом повалился обратно на кровать.
— Нет, ничего не осталось.
— Неужели мы все выпили? — спросила Ликс, поворачиваясь на бок. Одеяло соскользнуло, и обнаженная девушка наградила любовника лучезарной улыбкой. Рэвен на миг залюбовался ее золотистой смуглой кожей, на которой от холода начали проступать мурашки.
— Боюсь, что все, — произнес он.
— Тогда понятно, почему у меня голова трещит так, будто ее стискивают ручные наги твоего папаши.
Рэвен потер глаза и облизнул пересохшие губы. Кожа у него была того же оттенка, что и у Ликс, цвета молодого дуба. Под ней хорошо просматривались бугорки мускулатуры. В отличие от пышнотелого брата, Рэвен был худощав и строен, тогда как Албарда в лучшем случае можно было назвать просто грузным.
За неимением выпивки, Рэвен приподнялся и потянул за конец длинной скрученной трубки из аждархидовой кожи. Он долго всасывался в бронзовый наконечник, пока не разгорелись тлеющие угли в чаше, стоявшей на полке над изголовьем кровати. Рэвен выдохнул ароматный дым и вновь улегся, заложив руку за голову.
— Сомневаюсь, что дряхлеющие Оруборос и Шеша еще в состоянии что-либо стиснуть, — произнес он, спустя какое-то время. — Так что, твое сравнение неуместно.
— Но ты ведь меня понял, — надулась она.
— Понял, но мне нравится, когда ты обижаешься. Тебе это идет.
— Так вот почему ты так жесток со мной?
— Это только одна из причин, — признал Рэвен, позволяя ароматному дыму сгладить беспокойство, которое он ощущал каждый раз, когда просыпался в одной постели с Ликс. Несмотря на всю ее чарующую привлекательность и искушенность в постели, было в их занятиях любовью нечто противоестественное… Да и любовью ли? Пожалуй, это не самое подходящее слово. Едва ли между ними было подобное чувство. Скорее их отношения походили на спаривание животных. Да, этот термин вполне передавал их неистовость, но не вполне описывал волнующее предвкушение запретного удовольствия.
Взгляд генетически улучшенных глаз Рэвена вдруг упал на обручальное кольцо на пальце у Ликс. Он едва не расхохотался, когда прочел клятву верности, выжженную лазерным лучом на платиновой поверхности.
— Что смешного? — спросила Ликс.
— Ничего, — ответил он, — просто я прочел клятву, которую мой брат начертал на твоем кольце.
Пожав плечами, девушка покраснела и убрала руку под одеяло.
— Оно красивое, и ты сам настоял, чтобы я его оставила.
— Да, — ответил Рэвен, отпуская курительный шланг, — мне нравится смотреть на то, что я опорочил.
Она улыбнулась и притянула его к себе. Пальцы девушки скользнули по обрамленным сталью выемкам на спине и шее любовника. Ликс содрогнулась, коснувшись холодного чужеродного металла. Рэвен не без удовольствия заметил промелькнувшее в ее взгляде отвращение.
— Тебе они не нравятся?
— Нет, они холодные.
— Пора бы уже привыкнуть к ним, — сказал Рэвен, прижимая ее к кровати, но девушка отвернулась от его поцелуев.
— Больно было? — спросила она. — Ну, когда сакристанцы тебя резали?
Все еще опираясь на локти, Рэвен кивнул.
— Да, сакристанцы нас обездвижили, но отец решил, что мы должны пройти все процедуры без обезболивания, так же, как он в свое время. Мы были парализованы, но в сознании.
Девушка содрогнулась, представив, как ее режут железноликие жрецы Марса и их прихвостни сакристанцы. Рэвен почувствовал, что и сам стиснул зубы при воспоминании об этой операции — они с Албардом лежат лицом к лицу на бронзовых каталках в недрах Святилища, в комнате, где стены покрыты зеленой плиткой и кругом хирургическая сталь.
— Думаю, отец ждал, что я буду кричать, но я не доставил ему такого удовольствия.
— Ты привык к ним? — спросила девушка, проводя по металлической кромке разъема. Несмотря на нескрываемое отвращение, ее пальчики скользнули внутрь.
Такова была натура Ликс. Порой ее брезгливость в один миг могла смениться на неприкрытое любопытство. Когда он впервые привел ее в свою постель, девушка отчаянно отговаривала его, называла их связь безнравственной. Но почти каждую ночь она вновь и вновь сама приходила к нему за тем же.
— Они стали частью меня, — пожал плечами Рэвен, — как будто я с ними родился.
— А у Албарда они воспалились, — сказала Ликс, проводя пальцем по коже вокруг нейронного разъема. Ее дыхание участилось. — Мне приходится втирать ему обеззараживающие мази по несколько раз в день.
— Ему это нравится?
Девушка покачала головой.
— Его это бесит.
— Вот и отлично, — сказал Рэвен, целуя ее.
Ликс приняла его ласки.

* * *

Позже, когда Ликс уснула, Рэвен откинул одеяло и тихо пересек комнату. В предгорье над долиной воздух был прохладным, и толстая шкура маллагры на полу — охотничий трофей, добытый его дедом в джунглях Куша — приятно согревала ноги. Проступивший недавно пот мгновенно остыл, и юноша набросил на голое тело зеленый халат с подпушкой из меха ксеносов. Снаружи доносились звуки города — нестройный гул десятков тысяч голосов, собравшихся на празднование. Несмотря на то, что покои Рэвена располагались в одной из трех башен родового замка в сотнях метров над толпой, юноше казалось, что он отчетливо слышит каждого гостя, прибывшего приветствовать сыновей лорда Девайна в день их Становления. Локуашские купцы оживленно торговались с покрытыми татуировками людьми из Энатепа, мастера Часового города нахваливали свои тикающие механические чудеса, но не слишком громко, дабы избежать нежелательного внимания сакристанской стражи. Благородные семейства без сомнения прислали на церемонию своих лучших сынов, храбрейших рыцарей, и наперебой хвастали друг перед другом охотничьими трофеями и породностью своих сатрапий. Народ Луперкалии стоически переносил это нашествие многотысячной толпы в твердой уверенности, что ни один из прибывших на празднество благородных родов не сравнится с домом Девайн.
Рэвен распахнул тяжелые шторы, раздвинул ставни и вышел на каменный балкон, ощущая себя так, словно весь город принадлежал ему одному.
Отсюда открывался вид на просторную равнину. Городские террасы каскадом спускались от крепости к плодородным полям. Разноцветные строения всевозможных форм и размеров боролись за место на улицах, спроектированных согласно принципам легионов, возвративших этот мир в лоно Империума.
Лев воздвиг Рассветную цитадель на возвышенности, в самой узкой части равнины. Примыкавшие к ней прямые улицы пролегали в строгом геометрическом порядке. Там, где местный ландшафт вздумал противиться задумке градостроителя, он был стерт с лица земли силами Механикума. Ниже, в долине, улицы сплетались в причудливый лабиринт. Такая свободная, но все же организованная планировка должна была символизировать тактические приемы лорда Гора. Хан же решил не увековечивать свое имя в камне, предпочтя лесную глушь и высокогорья. Никто точно не знает, какое наследие оставил за собой магистр Белых Шрамов, но горожане на кухнях поговаривают, будто он делился секретами с дикими племенами и благородными домами где-то на самом краю света.
Одной из немногих улиц, объединявших разноликий город, была Виа Аргентум — широкий и прямой как стрела проспект, пересекавший всю долину от низовья до высеченной в желтых скалах крепости. Рэвен приложил руку ко лбу, вглядываясь в причудливый горный пик, искусно сформированный в большей степени человеком, чем природой.
Вокруг его талии обвились женские руки, запахло жасминовым маслом, которым любила натирать кожу Ликс. Рэвен чувствовал, что она по-прежнему раздета, и задумался, успеет ли еще разок побывать с ней в постели, пока за ним не придет мать.
— Нервничаешь? — спросила Ликс.
Рэвен посмотрел на мраморный купол цитадели. Первые утренние лучи горели в бронзовых перекрытиях, соединявших голубые кессоны. Рассердившись за подобное предположение, юноша тряхнул головой.
— Нет, — ответил он, отталкивая Ликс. — Меня готовили к ритуалу Становления с тех пор, как мне исполнилось десять. Я прекрасно знаю, кто я, и готов ко всему, что может произойти. Если даже такой олух, как отец, выдержал испытание, то мне нечего бояться.
— Говорят, перворожденный сын дома Тахар погиб, а трое его братьев сошли с ума во время обряда.
— Дом Тахар? — усмехнулся Рэвен. — А чего ты ждала от кочевников, до сих пор жгущих навоз и не способных даже построить нормальный город? Наверняка какой-то занюханный шаман, вырядившийся сакристанцем, сдуру залил им священный яд наги в нейроразъемы.
— Не злись, — сказала Ликс, — ты должен быть спокоен. Отпечаток трона Механикум зависит от твоего психического состояния в момент воссоединения.
Рэвен развернулся к Ликс и расхохотался. Это был очень недобрый смех.
— А, ты у нас теперь жрица Механикума, что ли? Ну, давай, открой мне свою кладезь секретов, или твои познания ограничиваются только прописными истинами?
Ликс пождала губы.
— Мне не нравится твое настроение.
— Ты сама его таким сделала, — огрызнулся Рэвен. — В прочем, как и всегда.
Ликс хотела дать ему пощечину, но многовековые генные манипуляции в мужской линии рода Девайн обеспечили Рэвену куда более быструю реакцию. Он перехватил руку девушки, вывернув ее за спину, втолкнул Ликс обратно в комнату и бросил лицом вниз на кровать. Она повернулась на спину, он распахнул халат. На лице ее вновь появилась смесь отвращения и обожания. Ликс была такой с детства.
Однако, прежде чем Рэвен успел что-либо сделать, дверь в его покои открылась, и в комнату решительно вошла величественная дама в длинном платье из блестящей чешуи. Голову женщины венчала корона из шкуры наги. За ней последовали ослепленные ядом слуги. Каждый нес в руках платье для Рэвена на выбор.
— Мама! — вскрикнул Рэвен, возмущенно всплеснув руками. — Вас что, не учили стучаться?
Сибелла Девайн покачала головой и пригрозила ему пальцем.
— Разве мать станет стучаться, заходя к сыну в день его Становления?
— Уже вижу, что нет.
— Ну, хватит, — произнесла Сибелла, проводя длинным ногтем по мускулистой груди сына. — Ты не должен на меня сердиться. Только не в такой день.
— Хватит, мама, — огрызнулся Рэвен. — Ликс уже всецело просветила меня в вопросах предстоящего события.
Выражение лица Сибеллы стало куда суровее, когда она повернулась к лежащей на кровати девушке. Та встретила ее взгляд с неприкрытым презрением.
— Одевайся, Ликс, — произнесла Сибелла, — тебе неприлично быть здесь сегодня.
— Только сегодня? — рассмеялась девушка.
— Если ты хочешь в будущем стать возлюбленной супругой Рэвена, пора научиться вести себя соответственно.
— Такой же возлюбленной супругой как вы стали Киприану? — прошипела Ликс, сжимая кулаки. — Нет уж, спасибо.
— Пошла вон, — произнесла Сибелла с каменным лицом. — Албард скоро придет. Уходи через туннели для прислуги и не попадайся мне на глаза, пока все не кончится.
— С превеликим удовольствием, — ответила Ликс, плохо сдерживая ярость. Собрав с пола свою одежду, она легко проскользнула в платье — сказывался опыт — и уже при полном параде неспешно подошла в Рэвену и поцеловала его в щеку. — До скорой встречи.
Сибелла щелкнула пальцами и приказала:
— Кто-нибудь, откройте окна, а то здесь пахнет, как в борделе.
— О, да, вы в этом эксперт, — пробормотала Ликс напоследок, прежде чем скрыться за дверью.
— Так, — Сибелла бросила оценивающий взгляд на сына, — посмотрим, получится ли привести тебя в более-менее приличный вид.

* * *

Спустя несколько часов, облаченный в роскошные черные и зеленые шелка, подвязанные двумя кушаками, малиновым и синим, — и все это поверх обтягивающих светло-бежевых брюк, заправленных в ботфорты на высоком каблуке, Рэвен спускался по лестнице вслед за матерью. Она долго перечисляла имена и титулы высоких гостей, прибывших на празднование их с Албардом Становления. Рэвен не слушал. Вместо этого он прокручивал в голове подробности прошлой ночи, проведенной с Ликс. Подобные воспоминания всегда вызывали у него легкое чувство сожаления с пикантной примесью постыдного удовольствия.
Когда ступеньки наконец привели их в просторный зал на нижнем этаже башни, Сибелла с новой силой обрушила на Рэвена материнскую заботу:
— Ты хоть вполуха слушал, о чем я тебе говорила?
— Не особо, — признался Рэвен, прислушиваясь к ликующему гомону толпы, доносящемуся снаружи.
Прежде чем Сибелла успела отчитать его за столь безответственное поведение, в зал вошло целое воинство суровых мужей при полном боевом облачении, каждая деталь которого создавалась с единственной целью — нести врагам как можно более изощренную и мучительную гибель. Воин, возглавлявший процессию, был облачен в тяжелый фузионный доспех, хоть и начищенный до серебряного блеска, но явно устаревший. Он куда гармоничнее смотрелся бы на конном рыцаре пятивековой давности, при условии, конечно, что ему под стать нашелся бы конь, способный выдержать этакую тяжесть.
Мужчина был грузен и широкоплеч. Юношеские черты лица постепенно вытеснял второй подбородок, доставшийся ему в наследство от отца. Пол-лица покрывали шрамы плохо заживших ожогов, правый глаз заменял аугметический имплантат — последствия неудачной охоты на норовистую маллагру, которая в отчаянном броске раскроила обидчику полчерепа.
Албард Девайн, перворожденный сын и наследник дома Девайн, покачал головой, глядя на Рэвена.
— Ты одет не как воин.
— А ты как никогда наблюдателен, братец, — ответил тот с легким поклоном.
— Зачем ты так вырядился? — не отступался Албард.
Он говорил медленно и с явным усилием, стараясь, чтобы его слова звучали отчетливо. Когда Албард забывался, из-за изуродовавших лицо шрамов речь его становилась неразборчивой, как у деревенского дурачка. Каждый раз, глядя на брата, Рэвен про себя радовался тому, что он родился младшим и, следовательно, был избавлен от ритуального прижигания лица по достижении совершеннолетия.
— Я так оделся, — произнес Рэвен, — потому что считаю нелепым тащить на себе тяжелую архаичную броню всю дорогу вверх по лестнице к цитадели, просто чтобы потом снять ее там. Ты только подумай о реакторах. Они же такие древние, и наверняка из них идет утечка радиации. Твои кости уже облучаются. Ты еще помянешь мои слова, и пожалеешь о том, что нацепил на себя это уродство, когда решишь зачать наследника.
— Мужчины рода Девайн носят серебряный доспех с тех самых пор, как возвысились над прочими и стали править этим миром, — сказал Албард, подходя ближе к брату и сверля его взглядом. — Ты не опозоришь отца, нарушая традицию. Ты наденешь броню.
Рэвен покачал головой.
— Нет, мне и так хорошо.
Албард сморщился — его обоняния наконец достиг запах, исходивший от волос Рэвена. По лицу воина стало ясно, что аромат ему знаком. Рэвен едва сдержал злорадство, когда заметил, что брат узнал запах ароматических масел своей жены.
— От тебя несет так, словно ты всю ночь шлялся по девкам, — сказал Албард, обходя вокруг брата.
— Ну, если тебе интересно, была у меня сегодня одна счастливица… — начал Рэвен и едва успел увернуться от удара тяжелой бронированной перчатки. — Полноте, братец, тебе за мной не угнаться.
Албард бросил взгляд на Сибеллу. Рэвен улыбнулся, прекрасно зная, как сильно эти двое ненавидят друг друга.
— Это все ты, — сказал Албард, — ты воспитала сына самоуверенным хамом.
— Албард, сын мой… — начала Сибелла, но он не дал ей закончить.
— Ты мне не мать, ведьма, — гаркнул он. — Моей матери уже давно нет, а ты просто шлюха, которая влезла в постель к отцу и плодит ему нежеланных отпрысков…
Воины за спиной у Албарда напряглись, ожидая ответного выпада младшего брата. Они достаточно хорошо знали Рэвена. За утонченными манерами, взбалмошным характером и напускным легкомыслием скрывался искусный воин. Слишком многие дворяне, в свое время недооценивавшие его, к своему несчастью, осознали ошибку, только когда их пронзила шарнобльская сабля.
— Осторожно, Албард, — сказал Рэвен. — Кое-кому может не понравиться, когда его мать оскорбляют.
Старший сын и сам понял, что зашел слишком далеко, однако извиняться было не в его правилах — еще одна черта, доставшаяся ему от отца.
— Давай покончим с этим, согласен? — произнес Рэвен, проходя мимо Албарда и его тяжеловооруженной свиты. — Не будем заставлять отца ждать.

Кортеж неспешно продвигался по Виа Аргентум под ликование многотысячной толпы. Люди заполонили все прилегающие улицы, оккупировали крыши домов, с которых открывался вид на процессию, прильнули к окнам. Рэвен направо и налево посылал воздушные поцелуи девушкам и бодрым взмахом кулака приветствовал мужчин. Оба жеста были чистой воды клоунадой, но, похоже, народ это вполне устраивало.
— Тебе обязательно паясничать? — спросил Албард. — Это все-таки торжественное событие.
— Да ну? — удивился Рэвен. — Это отец так считает? Тогда я тем более не перестану.
Албард промолчал, оставаясь неподвижно сидеть в открытой антигравитационной повозке, неспешно и величаво ползущей в гору вслед за целым гускарлским полком кавалеристов в серебристых мундирах с пурпурными плюмажами на шлемах. У каждого в руках была длинная пика со сверкающим острием и зачехленный мушкет за спиной. Позади повозки чеканили шаг еще пять полков пехотинцев в масках и с новенькими лазерными ружьями наплечо. Блестящие серебристые знамена у них над головами поднимались и опускались в такт марша.
И это была лишь малая часть вооруженных сил под командованием лорда Девайна.
Позади, в укрепленных ангарах своего часа дожидались сотни тысяч бойцов мотопехоты, дивизии сверхтяжелых танков, артиллерийские батареи и когорты боевых роботов, готовых выдвинуться по первому приказу имперского главнокомандующего. Тот факт, что кое-кто посчитал отца Рэвена пригодным на эту роль — очевидная глупость, одна из тех, что встречались на каждом шагу в новом Империуме.
С подоконников свисали вымпелы, развивались знамена и стяги, черные и золотые, цвета слоновой кости и морской волны. С каждым из них соседствовал флаг, на котором нага оплетала орла — новый герб дома Девайн, видоизмененный с тех пор, как имперские легионы посетили этот мир девяносто семь лет назад. Тогда же, с безропотного согласия, достигнутого в том числе благодаря скрупулезности летописцев рыцарских домов, существующая система летоисчисления была упразднена в пользу нового имперского календаря. По нему текущий год обозначался как «966.M30» и «Год сто шестьдесят восьмой от начала Великого Императорского крестового похода». Рэвен считал такую систему исчисления чрезмерно кичливой, но она, по всей видимости, прекрасно соответствовала реалиям растущей галактической империи.
Многочисленные геральдические эмблемы свидетельствовали о присутствии в городе представителей других благородных домов. Большинство из них Рэвен знал — сказывались годы принудительной зубрежки в детстве, — но некоторые видел впервые. Скорее всего, это приехали на праздник провинциальные семьи, которых и благородными-то можно было назвать с большой натяжкой. Едва ли во всем роду у них насчитывалось больше одного стоящего воина.
Рэвен откинулся на жесткую деревянную спинку своего сидения, наслаждаясь обожанием толпы. Он видел, что в основном народ чествовал Албарда, но это не имело значения. Людям нравилось, чтобы их короли-воины и выглядели как воины, а брат куда больше соответствовал этому образу.
Впереди, рыча от натуги, повозку тянуло огромное мощное существо с широкими плечами как у грокса-тяжеловоза. Длинная мускулистая шея твари, возвышавшаяся над телом метра на четыре, оканчивалась хищной птичьей мордой со злобными глазками и острым клювом. Это был аждархид, нелетающая птица, в природе обитавшая в равнинной местности небольшими семейными группами. Несмотря на нелепый вид, аждархиды считались опасными хищники, способными с легкостью разделаться даже с хорошо вооруженным охотником. Черепные имплантаты, всверленные в голову птицы, заставляли ее подчиняться воле новых хозяев. Рэвен порой задумывался о том, что произойдет, если их удалить. Проснется ли в прирученном звере дикая природа хищника?
Однако аждархид был не единственным монстром в кортеже.
Следом за повозкой тяжело ступала обезьяноподобная маллагра — одна из последних представительниц своего рода, обитавшего в высокогорных лесах Унтарской возвышенности. Выпрямившись в полный рост, она достигала семи метров в высоту. Тело маллагры покрывал густой рыжеватый мех. Это было чрезвычайно мощное животное на коротких присогнутых ногах с длинными руками, достаточно сильными, чтобы пробить даже очень прочную броню. Голова маллагры, по форме напоминавшая пулю, представляла собой кошмарную помесь хитиновой брони, как у насекомого, и зубастой акульей пасти. Такой ничего не стоило заглотить человека целиком. У маллагры было шесть глаз: первая пара смотрела вперед, как у хищника, вторая располагалась по бокам, как у падальщика, последняя скрывалась в складках кожи у основания шеи.
Албард не понаслышке знал о том, что такое любопытное расположение глаз делает охоту на маллагр крайне непростым занятием. Как и у аждархида, в череп маллагры были встроены имплантаты, подавлявшие животные инстинкты. Этой твари была уготована особая роль в триумфальной процессии. Шею и запястья животного надежно сковывали колодки из кости и бронзы, на которых висел десяток человеческих трупов. Они покачивались в такт гигантским скачкам монстра. Ветер переменился, и запах мертвечины нахлынул в повозку. Албард наморщил нос.
— Трон Императора, как же они воняют.
Рэвен повернулся, чтобы взглянуть на обнаженные тела. К ребрам каждого была прибита дощечка с указанием его вины. Лишь одно правонарушение каралось подобным образом — ересь.
— Боюсь, за все приходится платить, — пробормотал он себе под нос.
Албард нахмурился.
— О чем это ты?
— На поклонников змеиных богов устраивают облавы перед каждым торжественным событием, — пояснил Рэвен. — Как-никак, должны же мы как-то демонстрировать наше рвение в соблюдении новых порядков, а также ревностно искоренять былые пороки этого мира. Имперская истина требует жертв. — Рэвен усмехнулся. — А всего сотню лет назад там могли бы висеть мы с тобой.
— Дом Девайн отрекся от веры в змеиных богов больше ста лет назад, — ответил Албард, когда гускарлский полк впереди начал перестроение.
— Повезло нам, да? — сказал Рэвен. — Как там мама говорила? Ах, да: «Вовремя предать — это не предать, а предвидеть».
Албард резко обернулся при упоминании о ненавистной мачехе, но Рэвен не придал значения реакции брата.
Пред ними предстала цитадель — монолитный каменный массив, вырезанный из толщи горы геоформирователями Механикума. Рэвен тогда еще не родился, но видел пикты и читал историю создания цитадели — пресыщенное пафосом повествование о том, как по воле примархов раскалывались континенты, менялся облик целых миров… ну, и так далее в том же духе.
Архитектурное творение и вправду поражало воображение. Это был истинный монумент искусству строителей, не жалевших средств и усилий, и не упустивших ни единой возможности укрепить бастион любыми возможными средствами. Только в голову полного безумца могла придти мысль брать приступом эту крепость с толстыми стенами из желтого камня, высокими башнями, единым порталом из посеребренного адамантия и хитроумной системой потайных ходов.
Пред серебряными вратами стоял сам Киприан Девайн, прозванный врагами «Адским Клинком». Для жителей этого мира, своих подданных, он являлся главнокомандующим силами Империума.
Рэвен звал его отцом.
Лорд Девайн возвышался над полом на добрых десять метров в облачении «Рыцаря «Сенешаль» — огромном двуногом конструкте с суровыми очертаниями и несглаженными углами, созданном по имперской технологии тысячелетней давности. Он стоял, слегка пригнувшись так, словно вот-вот ринется в бой. Ноги «Рыцаря» состояли из поршней, оплетенных кабелями, которые поверх закрывались пластинами зеленой с черным брони, находящими одна на другую, словно у гигантского болотного черепашника.
Нага, оплетающая орла, красовалась на трепещущих знаменах, закрепленных на подвесе его родового цепного меча и двуствольных турболазерах. Когда повозка подъехала ближе, забрало шлема поднялось, выплеснув в воздух капли охлаждающей жидкости и клубы пара, словно гигантская машина испустила жаркое дыхание.
В кресле пилота, подключенный к машине многочисленными проводами, восседал легендарный Киприан Девайн. Когда он обратил свой взор на прибывших сыновей, ликующая толпа взревела с новой силой, и ее гул, словно раскаты грома пробежал по всей долине. Оба животных вздрогнули от шума, маллагра затрясла руками с подвешенными на них мертвыми телами, а аждархид громко и пронзительно заклекотал. Какофонию дополнили залпы оружейного салюта и звуки десятков оркестров, грохнувших, когда Албард и Рэвен вышли из повозки.
Сыновьям лорда Девайна предстояло пройти ритуал Становления, чтобы получить причитавшийся им по праву рождения титул рыцарей Молеха.
Столь важное историческое событие заслуживало пышного празднества.

* * *

По легенде, Святилище со всеми его стальными коридорами создали еще первые поселенцы многие тысячелетия назад. Ликс в этом даже не сомневалась. Старинные палубные настилы, железные перекладины, трубы, с шипение испускавшие пар, — все эти конструкции были настолько далеки и непостижимы, что с трудом верилось, что их создали человеческие руки.
Если прислушаться, Ликс могла различить гул колоссальных генераторов, погребенных в толще горы, едва ощутимое сердцебиение дремлющих двигателей в подземных хранилищах и далекое эхо миллионов голосов, прокатывающееся по всем комнатам, когда ночи становятся длиннее и тени выползают из углов. Ликс знала, что и другие их слышат, но кроме нее никто не понимал, отголосками чего они являлись.
По дороге ей встретились несколько слуг, гускарлов и стражников, но никто не посмел подать виду, что узнал ее. Они считали, что у нее дурной характер. Поговаривали, что она непредсказуема. «Переменчива», — говорили другие.
Ликс, насколько она помнила, ни разу никого не убила. Конечно, была у нее одна служанка, которая уже больше никогда не сможет ходить, и еще одна, которую она ослепила горячим тисаном, за то, что напиток оказался недостаточно сладким… и лакей, который лишился рук, за то, что проходя мимо госпожи в конюшне случайно коснулся ее обнаженной руки. Рэвен искалечил несчастного в чудовищной односторонней дуэли, отрубая ему пальцы по одному, пока мальчишка умолял о пощаде с поднятыми руками. Воспоминание об этом вернуло улыбку на лицо Ликс, и она вновь стала прекрасна.
Служанкам прекрасно удалось скрыть все следы бурной ночи и поспешного отступления из покоев Рэвена. Им не впервой приходилось маскировать последствия фривольного поведения хозяйки. Облаченная в подобающее по случаю старинное платье из медных пластин и тонкого кружева с корсажем из маллагровых косточек, она шествовала по темным туннелям, словно призрак. Волосы, присобранные серебряной проволокой и перламутровыми заколками, ниспадали блестящим каштановым водопадом. Тщательно продуманная прическа полностью скрывала татуировку за ухом. Ликс выглядела именно так, как и должна выглядеть возлюбленная супруга, которой она так стремилась стать. Но не для неотесанного Албарда, а для Рэвена.
Судьба уготовила ей иной путь, отвратительный и нечестивый. Но голоса нашептывали девушке, что все еще можно изменить. Если ради этого придется поступиться принципами и пренебречь общепринятыми нормами морали, ну что ж поделать.
Ликс взбиралась по решетчатым железным ступеням, ведущим к верхним ярусам Святилища. Она торопилась — Албард и Рэвен с минуты на минуту должны были отправиться к цитадели.
Последний лестничный пролет заканчивался очередным железным коридором, который обвивал все здание по кругу, но Ликс устремилась к первой же двери. Она легонько постучала и вошла, как только ей открыли.
Если все остальное Святилище и казалось древним, то эта комната выглядела еще стародавнее. Здесь повсюду валялись груды блестящих деталей и потрескавшихся стеклянных шаров, стонали переплетенные в змеиный клубок трубы и тарахтели генераторы. Мужчина, к которому она пришла, закрыл дверь, и обжог Ликс страстным горящим взглядом.
— За тобой никто не шел следом? — спросил он, задыхаясь от нетерпения.
— Конечно нет, — огрызнулась она. — Разве кто-то, кроме тебя, станет по доброй воле следовать за мной?
Рот мужчины беззвучно открывался как у вытащенной из воды рыбы. Ликс внутренне содрогнулась от мысли, что позволила ему прикоснуться к себе. Сакристан Надежда был мужчиной средних лет, худощавым, с лицом получеловеческим-полумеханическим. Он был одним из техников, что обслуживали «Рыцарей» в самом сердце Святилища. Человеческую сторону его лица частично скрывало вытатуированное изображение змееподобной наги, свернувшейся в кольцо вокруг его глазницы.
Это был еще не вполне Механикум, но уже и не человек.
Хотя кое-что человеческое осталось ему не чуждо.
— Наверное, никто, — ответил он с явным облегчением. Хмурая складка у него на лбу распрямилась. — Но они не знают тебя так хорошо, как я. Они не видели, какой ты можешь быть нежной. Ты так тщательно скрываешь это за своими царственными манерами.
Ликс едва не расхохоталась ему в лицо, но дело не терпело отлагательств, и ей пришлось сдержаться.
— Потому что я никому больше этого не показываю, — произнесла она, кокетливо проводя пальчиком вдоль шеи. — Только тебе одному.
Надежда облизнул пересохшие губы, вожделенно уставившись на ее декольте.
— А мы успеем еще раз… ну… до того, как прибудут сыновья лорда Девайна?
Ликс почувствовала себя так, словно ее сдавило в тисках. Больше всего ей сейчас хотелось вытащить косточку из корсета и вонзить ее Надежде в горло. С трудом переборов это желание, она тихо вздохнула. Надежда принял ее вздох за согласие и принялся неуклюже развязывать пояс своего алого балахона.
— Да, любовь моя, — произнесла Ликс, прикусив губу, чтобы не выдать переполнявшее ее отвращение. — Но после я хочу кое о чем тебя попросить. Ты сделаешь это ради нашей любви?
— Все, что угодно, — ответил Надежда.
— Я так рада это слышать, — промурлыкала Ликс.

* * *

Албард и Рэвен шли бок о бок навстречу отцу. Младший брат, каким бы своенравным он ни был, все-таки чувствовал себя одетым не по случаю. Конечно, о том, чтобы нацепить на себя древнюю фузионную броню, которую для него готовили еще с десятилетнего возраста, не могло быть и речи, но, пожалуй, стоило бы надеть ножны с мечом или кобуру. Он еще издали заметил, что лорд Девайн взбешен его праздным нарядом.
Рэвен подумал, что если он переживет обряд Становления, то ему предстоит серьезный разговор с отцом.
Если издалека «Рыцарь» выглядел впечатляюще, то вблизи он вселял ужас.
Рэвен никогда не видел богоподобных механизмов, но предполагал, что даже они не выглядят столь устрашающе. Они, несомненно, были больше, но, судя по архивным записям, представляли собой огромные неуклюжие махины. Ожившие горы, которые выигрывали битвы за счет превосходства огневой мощи, а не тактического гения.
Если «Титан» был боевой машиной, то «Рыцарь» — воином.
У Рэвена зубы свело от одного вида ионных щитов отцовского «Рыцаря». Даже издали он почти физически ощущал его недовольство.
Несмотря на напускное безразличие, Рэвен тщательно изучал замысловатые протоколы и сложные церемониальные традиции ритуала Становления. Он знал, что сначала его будут долго расспрашивать о долге, чести и преданности, и наизусть заучил все слова, якобы способствовавшие воссоединению с рыцарским конструктом, которым ему предстояло управлять, если все пройдет успешно.
Однако только сейчас Рэвен вдруг осознал, что сегодняшний день изменит его дальнейшую жизнь. После воссоединения с «Рыцарем» он уже никогда не станет прежним. Червь сомнения зашевелился где-то глубоко под корочкой.
Албард припал на одно колено перед лордом Девайном. Приводы его древней фузионной брони громко заскрипели. Рэвен на миг замешкался и, прежде чем он успел повторить движение брата, позади него раздались крики. Прогремели выстрелы, послышался звук разрывающейся гранаты. Обернувшись, Рэвен увидел, как, расталкивая толпу, к ним бежит человек в длинном развивающемся балахоне. Лицо его было наполовину механическим. Вокруг левого глаза обвивалась вытатуированная змея. Позади него остались лежать умирающие зрители, разбросанные взрывом, прорвавшим брешь в барьере, отделявшим толпы зевак от Виа Аргентум.
Он бежал прямо к Киприану Девайну. Рэвен заметил, что на груди у него было крест накрест пристегнуто нечто, напоминающее патронташ — небольшие черные коробки, на вид напоминавшие миниатюрные генераторы. Личная стража лорда открыла стрельбу. Воздух пронзили пули и лазерные лучи, но нападавший был словно заговорен — все выстрели пролетали мимо него, даже не задевая. Рэвен, пригнувшись, поспешил спрятаться за братом, когда одна пуля пролетела у него над ухом, а следующий выстрел расколол камень мостовой у самых ног.
«Змеиный бог жив!» — выкрикнул нападавший и дернул за самодельную чеку. На миг Рэвену показалось, что он где-то видел его раньше. Но прежде, чем он смог узнать его лицо, голову нападавшего снес гускарлский выстрел. В этот миг устройство детонировало.
Рэвена сбило с ног взрывной волной, но это была не обычная бомба — иначе нюхачи еще на подходе учуяли бы запах химикатов и обезвредили нападавшего. Здесь было нечто куда более страшное — мощнейший электромагнитный импульс разросся огромным куполом чудовищной силы, выводя из строя все технические устройства в радиусе сотни метров.
Антигравитационная повозка рухнула на землю, лазерные ружья смолкли, энергоблоки мгновенно разрядились.
И черепные имплантаты маллагры и аждархида синхронно взорвались фонтанчиками искр.
Рэвен на миг зажмурился.

Маллагра испустила тоскливый рев и с легкостью сорвала колодки. Обломки оков вместе с висящими на них трупами она, раскрутив, зашвырнула в толпу. Третье веко на многочисленных глазах заморгало так, словно животное только что очнулось ото сна и обнаружило соперника на своей территории. Аждархид встрепенулся, рванул было вверх, рассекая воздух крыльями, и отчаянно завизжал, обнаружив, что он впряжен в громоздкую металлическую повозку.
— Подними меня! — прорычал Албард, согнувшись под весом собственной брони.
Рэвен непонимающе уставился на брата.
— Ты о чем? Сам вставай, ты же у нас воин в блестящем доспехе!
— В фузионном доспехе, — подчеркнул Албард, и тут до Рэвена дошло.
— Ты не можешь пошевелиться, — произнес Рэвен. — Система вырубилась.
— Я знаю, черт тебя подери, — зашипел Албард. — Помоги же мне.
Рэвен перевел взгляд на маллагру. Монстр рычал, обнаружив новую жертву, на которой можно было выместить ярость. Гускарлы пошли в атаку на чудовище. Энергические разряды заплясали на остриях лазлэнсов. Но животное бросилось на них в широком прыжке, оттолкнувшись от земли руками, и разметало конников, словно игрушки. Переломанные тела солдат и лошадей, беспорядочно кувыркаясь, разлетелись в стороны.
Воздух пронзили выстрелы ружей, но и они лишь опаляли густую шерсть и не могли пробить толстую морщинистую шкуру и чрезвычайно твердую мускулатуру маллагры.
Рэвен обернулся. Он не понимал, почему отец не участвует в сражении. Среди всего имевшегося поблизости арсенала орудий только «Рыцарь» мог всерьез противостоять маллагре.
Конструкт Киприана Девайна трещал и искрился. Бортовые системы отчаянно боролись за жизнь. «Рыцарь» оказался на самом краю взрыва, электромагнитный импульс задел его лишь частично. Однако повреждений избежать не удалось, и теперь все системы бронекостюма экстренно перезагружались.
— Ну, как всегда, — произнес Рэвен, — именно когда ты больше всего мне нужен.
Младший брат вытащил из тяжелых ножен Албарда его меч и разразился проклятьями, когда понял, что оружие тоже энергетическое, и следовательно, выведено из строя. У этого меча даже лезвия не было. Броню противника по задумке должны были пробивать одни лишь энергетические потоки.
Позади раздался грохот — это аждархид освободился от упряжи.
— Быстрее, Рэвен! — взмолился Албард. — Помоги мне!
В глазах старшего брата был ужас. Албард слышал рев маллагры, от которого кровь стыла в жилах, и топот когтистых лап за спиной, но не мог даже повернуться. Страх перед неизвестным лишил его мужества. Когда-то он лишился глаза по вине точно такого же монстра, и не желал больше становиться у него на пути.
— Прости, брат, — произнес Рэвен, все еще сжимая в руке бесполезный меч.
Прежде, чем он успел развернуться и броситься прочь, маллагра настигла его.
Многочисленные глаза твари были налиты кровью. В них все еще читалось замешательство, но человеческую плоть монстр узнал сразу. Трехпалая когтистая лапа попыталась схватить Рэвена, но благодаря ускоренной реакции тот вовремя успел пригнуться, нырнуть под руку чудовища и с размаху рубануть по ней мечом. Оружие отскочило от толстой шкуры, не нанеся монстру никакого вреда. Тварь взревела и мотнула отвратительной акульей головой. Острые зубы вспороли тонкую ткань его платья, оставив глубокие раны на груди и плече. Рэвен вскрикнул и покатился кубарем, уворачиваясь от лап чудовища.
На помощь бежали солдаты, от бедра стреляя в обоих монстров. Аждархид отбивался. Каждый взмах крыльев был словно удар булавой. Когтистые птичьи лапы успели разорвать уже несколько десятков человек. Острый клюв перекусывал воинов напополам вместе с лошадьми.

Рэвен кое-как поднялся на ноги и побежал к цитадели, надеясь, что кому-нибудь там внутри хватит ума открыть для него треклятые ворота. Он был уже совсем близко, когда рядом на землю со скрежетом опустилась металлическая нога, в которую он едва не врезался. Встречный поток от пробежавшего мимо «Рыцаря» развернул Рэвена на сто восемьдесят градусов. Включившиеся ионные щиты конструкта сбили его с ног, прижав к земле. Сзади из железного воина сыпали искры и тянулись полосы протекающего топлива.
Маллагра бросилась на Киприана, обхватила его руками, но отец Рэвена был не в том настроении, чтобы бороться врукопашную. Турболазеры конструкта проделали несколько кратеров в груди монстра, пробив гигантскую тушу насквозь. Монстр взревел от боли и ярости, но его слаборазвитая нервная система позволяла ему оставаться на ногах. Оглушительной силы удар пришелся как раз в голову «Рыцаря». Рэвен успел заметить, что его отец упрямо не опускал забрало. Внутрь конструкта врезались куски искореженной стали. Затем на голове «Рыцаря» со страшным рыком сомкнулась пасть монстра, но зубы соскользнули, оставил на блестящей броне глубокие борозды. На Рэвена посыпались обломки брони. Он едва успел выскочить из-под огромного куска изжеванного металла. Турболазеры снова вспыхнули. На этот раз маллагре досталось еще серьезнее.
Сверху пролился поток густой крови — это лорду Девайну удалось высвободить руку с цепным мечом. Встроенный в оружие генератор наконец-то превозмог последствия электромагнитного импульса. Когда огромные зубцы, каждый длиной с руку взрослого человека, завертелись с такой скоростью, что их стало невозможно различить, Рэвен отбросил бесполезный меч Албарда.
Оружие Киприана с визгом вспороло тело монстра, пробив сердце и легкие, и раскроило тушу до самого плеча. Чудовище завыло. Когда Киприан извлек все еще набирающий обороты окровавленный меч, рука маллагры вместе с частью груди отделилась от корпуса и рухнула на землю.
Киприана Девайна не просто так прозвали «Адским Клинком».
Смирившись наконец с собственной гибелью, маллагра рухнула на колени, ее уцелевшая рука соскользнула по забрызганной кровью броне «Рыцаря» и безвольно обвисла. Монстр повалился на бок. Тошнотворная вонь чудовища смешалась с запахом горелой проводки израненной машины.
Лорд повернул «Рыцаря» и посмотрел сверху вниз на сына. Лицо Киприана было залито кровью. Тело в двух местах пробило кусками брони, один проколол живот, второй прошел через плечо.
Конструкт скривился, словно сочувствуя раненому пилоту, но сам Киприан Девайн вовсе не собирался умирать от ранений, которые для иных считались бы смертельными.
— Бери брата, и идите в Святилище, — приказал он, скрипя зубами.
Рэвен, почувствовав, что жизни его больше ничто не угрожает, и вытер лицо рукой.
— Ты же не заставишь нас проходить обряд Становления сегодня после всего, что тут произошло?
— Именно сегодня, — выпалил Киприан. — Делай, что я сказал, сынок. Вы оба должны запечатлеться со своей броней. Ваши «Рыцари» уже освящены и подготовлены. Они ожидают вас в зале Трансценденции. Если вы не соединитесь с ними сегодня, они вас больше не примут.
Рэвен кивнул. Его отец развернул своего «Рыцаря» и, прихрамывая, отправился усмирять разбушевавшегося аждархида. Клекот и хриплые визги вырвавшегося на свободу монстра доносились с противоположного конца улицы, где с ним безуспешно продолжали сражаться солдаты.
По лицу Рэвена медленно расползалась улыбка — толпа скандировала его имя. Он не сразу осознал, что стоит над поверженным трупом маллагры с силовым мечом в руке. Клинок к этому времени уже заработал, его окутывало фиолетовое свечение. Какая разница, кто именно убил монстра, главное, что Рэвен принимал в этом участие.
Он вскинул вверх позаимствованный у брата меч и провозгласил: «Девайн!».
Два полка стражи ожидали братьев в цитадели Зари. По протоколу церемонии они должны были торжественно приветствовать сыновей лорда, однако все условности были отброшены, как только стало известно о попытке покушения. Солдаты и офицеры побросали парадные шлемы и праздничные флаги. Они поснимали позолоченные нагрудники с серебряной гравировкой и хотели бы сражаться бок о бок со своим лордом-повелителем, но приказ не позволял им покинуть цитадель, пока в ней находились его сыновья.
Рэвен на миг пожалел о том, что нападение маллагры лишило его права торжественно пройти к святилищу мимо стройный рядов солдат, но он довольствовался и тем, что толпы людей снаружи продолжали скандировать его имя.
— Будь я суеверен, то посчитал бы нападение дурным знаком, — произнес Рэвен.
— Если бы я верил в дурные знаки, я бы с тобой согласился, — ответил Албард, задыхаясь. Он с трудом шел под тяжестью громоздкой полностью выведенной из строя фузионной брони с перегоревшим генератором.
— Ты видел эту маллагру? — спросил Рэвен, стиснув зубы. Рана на плече ощутимо саднила. — Трон Императора, я думал, мне конец.
— Мы оба едва не погибли, — Албард был бледен как мел. Единственный его глаз стал круглым от ужаса.
— Это я едва не погиб, — поправил его Рэвен, придерживая раненую руку и стараясь не показывать, как сильно она болит. — Этот монстр вовсе не на тебя смотрел, как на закуску.
— Тебе повезло, что ты жив, — ответил Албард.
Рэвен принял защитную стойку и выставил вперед меч Албарда.
— Мне? — переспросил он, широко улыбаясь, — это маллагре повезло, что твой меч закоротило. Иначе я бы ей показал.
— Хорошо, значит, этой маллагре повезло.
— Если бы не отец, который вмешался и даровал ей слишком быструю смерть, клянусь, я бы заживо резал ее на куски.
Сдвоенный фузионный генератор в доспехе у Албарда вдруг застучал и заискрил. Процессы в нем стали неконтролируемыми, наружу вырвались вентилирующие газы. Из безвозвратно поврежденной электроники начал валить синий дым.
— Помоги мне снять этот треклятый доспех, — крикнул Албард. Редкий момент согласия между братьями бесследно прошел.
Генератор в костюме Албарда издавал пронзительный визг. Рэвен попятился от брата, прекрасно запомнив за годы тренировок в подобном доспехе, что древние генераторы крайне нестабильны. Только жрецы Механикума могли управляться с настолько стародавними технологиями, но и они не горели желанием обслуживать эти семейные реликвии.
— Я тебе не лакей какой-нибудь, — ответил Рэвен. — Сам снимай.
— Скорее, пока фузионный реактор не прожег пластинчатую броню.
Рэвен замотал головой, затем махнул рукой троим сакристанцам, ожидавшим его позволения приблизиться.
— Эй, вы трое, вытаскивайте его из костюма. И поспешите, пока фузионный реактор не прожег пластинчатую броню!
Трое мужчин в красных балахонах бросились на помощь старшему сыну лорда Девайна. Сакристанец с огромным цилиндром с нанесенными на нем предупредительными знаками за спиной, подсоединил к аварийному доспеху несколько кабелей, чтобы ввести коды деактивации реактора. Одновременно по покрытым инеем трубкам в доспех началась подача охлаждающих жидкостей. Двое других с электроинструментами поспешно извлекать болты, открывали замки и один за другим снимали с Албарда дымящиеся куски серебристой брони. Рэвен наблюдал за их работой со стороны. Неожиданно он вспомнил человека, взорвавшего электромагнитные бомбы на Виа Аргентум.
— Он был сакристанцем, — произнес Рэвен.
— Кто? — спросил Албард.
— Бомбист. На нем был сакристанский балахон.
— Не говори ерунды, — ответил Албард, сверху вниз взглянув на троих человек, помогавших ему выбраться из доспеха. — Зачем какому-то сакристанцу убивать отца?
— Поверь мне, с его характером он много кому не нравится.
Нападавший был сакристанцем, и Рэвен видел его раньше по пути на тайные свидания с Ликс возле ее покоев несколько месяцев назад. Он слонялся без дела на верхних этажах башни Албарда. Он еще отчитал его за татуировку вокруг глаза, напоминающую культистский знак. Кланяясь и шаркая, тот поклялся, что удалит татуировку, и Рэвен вскоре о нем забыл.
Тогда он подумал, что сакристанец слонялся по башне по каким-то делам, связанным с техническим обслуживанием «Рыцаря», но после случившегося эта версия казалась уже не столь убедительной.
Албард стряхнул с себя последний кусок брони и брезгливо отошел от груды дымящегося металла, словно это были экскременты ксеносов или какой-нибудь проситель.
— Спасибо за помощь, Рэвен, — съязвил Албард, глядя на искореженную броню.
— Я же говорил, что только дурак станет надевать…
— Как ты меня назвал? — спросил Албард, подавшись вперед и злобно глядя на брата.
Если Албард надеялся запугать Рэвена подобными представлениями, он явно был еще глупее, чем казался.
— Ты же в любом случае собирался снять его в Святилище, — ответил Рэвен. — После сегодняшнего ритуала ты все равно не стал бы больше его носить, так какая разница?
— Это бесценная семейная реликвия, — ответил Албард, — и теперь она безнадежно сломана. Я бы передал ее своему старшему сыну и наследнику, а он своему…
Неизбежное развитие конфликта прервали вошедшие стражники цитадели Зари и представители других родов войск. На некоторых еще оставались отдельные элементы парадной униформы, и в целом это воинство смотрелось, словно комические актеры, которые играют на сцене солдат.
— Милорды, — обратился к братьям старший офицер, — мы должны незамедлительно сопроводить вас.
— Куда? — спросил Рэвен. — Маллагра мертва, аждархид, наверняка, тоже.
— Так точно, милорд, — ответил офицер, — но, насколько мне известно, какой-то бомбист взорвал электромагнитный заряд на Виа Аргентум.
— И ему отстрелили башку, — уточнил Рэвен. — Так что, надо полагать, опасности он больше не представляет.
— Маловероятно, чтобы он действовал в одиночку, — ответил офицер. — Полагаю, что у него должны быть помощники.
— С чего вы взяли? — спросил Албард.
— Если бы я планировал покушение на лорда Девайна, я бы поступил именно так.
Рэвен положил руку офицеру на плечо и широко улыбнулся брату.
— До чего ж приятно слышать, что те, кто нас охраняют, обдумывают план покушения, да?
Офицер побледнел, но Рэвен рассмеялся.
— Давай, добрый воин, показывай дорогу, пока культисты нас всех не перебили.

* * *

Албард и Рэвен в сопровождении трехсот тяжеловооруженных воинов шли по внутренним укреплениям цитадели. То, что изначально задумывалось как триумфальный парад, превратилось в поспешное бегство под прикрытием солдат, готовых отразить внезапную атаку из-за угла. Они прошли еще через трое ворот, и каждый раз створка приоткрывалась лишь настолько, чтобы они могли протиснуться, и тут же захлопывалась у них за спиной.
Если саму цитадель когда-то выстроили из желтого камня, то Святилище, расположенное в самом сердце крепости, создавалось еще первыми поселенцами Молеха и потому разительно отличалось от своего окружения.
Оно было невообразимо древним. Судя по округлой форме купола, когда-то он венчал корпус космического корабля. Святилище практически полностью было создано из звездолета. Пики башенок когда-то были мачтами, выступавшими из надпалубных строений, стены были обшивкой, а огромные черные с серебром двери перенесли из какого-то просторного внутреннего помещения судна. Теперь они служили вратами в зал Трансценденции. Короли Молеха проходили через эти врата, когда отправлялись на войну.
За прошедшие тысячелетия корабль надстроили и приукрасили. Строгие конструкции, некогда несшие исключительно практическую функцию, ныне стали флагштоками для пестрых знамен. Выступы обросли горгульями, стальные шпили декоративными наконечникам. На центральном шпиле купола реяло знамя с имперским орлом. Чуть ниже располагались геральдические символы рыцарских домов. Каждому было отведено свое место в иерархии. Рэвена всегда удивляла прямолинейность подобной схемы расположения. Императору стоило только щелкнуть пальцами, чтобы призвать жителей Молеха на войну, и им ничего иного не оставалось, кроме как подчиниться его воле.
Неужели только его, Рэвена, бесило подчеркнутое превосходство имперской символики над гербом Молеха? Не может быть, чтобы никто этого не замечал, но, похоже, он был единственным, кого это волновало.
Огромные парадные лестницы из черного железа поднимались по обе стороны от ворот, обвивали задание и встречались над ним на круглой площадке с небольшим входом, судя по высоте изначально построенного для простых смертных. Проход открылся и на встречу братьям вышли две колонны сакристанцев в красных балахонах, готовые сопроводить сыновей лорда Девайна к месту проведения ритуала. Рэвен позабыл о своем негодовании по поводу имперского гнета, как только он представил себя за пультом управления, ведущим через врата Трансценденции собственного «Рыцаря». Лицо его залил румянец и, бросив быстрый взгляд на Албарда, он ожидал прочесть на исчерченном шрамами лице брата такое же радостное предвкушение. Но тот был бледен как мел. Его тело покрывал внезапно проступивший холодный пот.

* * *

Зал Отголосков был назван так не за особые акустические свойства, хотя и они впечатляли. Звуки шагов громогласно отражались от далекого потолка, состоящего, казалось, из сплетения толстых кабелей и шипящих труб, напоминавших лианы или змеиный клубок. Пол состоял из стальных решеток — бывшего палубного настила древнего звездолета, растерзанного на куски ради создания это святилища.
Тусклый ультрафиолетовый свет исходил из трубок над головами. Электрические факелы мерцали в развешанных по стенам трубках, некогда служивших крышками поршней в двигателях. В самом центре зала на возвышении были установлены два огромных механизированных трона, расположенных таким образом, чтобы занимавшие их сидели друг к другу лицом.
— Трон Механикум, — произнес аколит, возглавлявший процессию. — Здесь каждый из вас воссоединится со своим рыцарским доспехом.
Процессия пошла несколько кругов по Святилищу, теряя по ходу движения одного сакристанца за другим. Они отделялись от группы, чтобы занять свои места по всему зданию и подготовить ритуал. В конце концов остался лишь один чисто выбритый дрон, который обычно прислуживал отцу.
Рэвен без слов понял, который из механизированных тронов его, и вскарабкался по железным ступеням. Едва он уселся, как тяжелые стальные оковы обхватили его запястья и щиколотки. Серебристый капюшон выдвинулся из спинки трона и покрыл ему голову. Рэвен почувствовал жар электроконтакта, когда кабели с тихим жужжанием заползли в разъемы у него на шее и в позвоночнике.
Вторжение в его организм было внезапным и холодным, но в некотором роде даже приятным.
Когда связь установилась, Рэвен услышал шепот голосов вокруг, словно некий незримый хозяин отдаленных наблюдателей беззвучно вошел в зал, чтобы засвидетельствовать его Становление.
— Милорд, прошу, — произнес сакристанец, указывая на трон напротив Рэвена.
Албард кивнул, но не сделал ни шагу.
— В чем дело, брат? — спросил Рэвен. — Волнуешься?
Албард бросил на него полный злости взгляд.
— Все должно было быть иначе, — ответил он. — Катехизис, наши клятвы. Я ожидал другого.
Сакристанец кивнул.
— Приняв во внимание печальное происшествие на Виа Аргентум, лорд Девайн приказал нам сократить официальную часть ритуала, предшествующего акту Становления.
По тону сакристанца было ясно, что он думает о подобных изменениях в программе. Как и их механические владыки, сакристанцы свято чли традиции, ритуалы и догматы.
— Но ведь вступительная часть должна была подготовить нас к воссоединению с броней, — запротестовал Албард.
— Лорд Девайн счел, что вы и так более чем готовы, безо всяких предисловий, — ответил сакристанец. — Он настаивал.
Албард сглотнул. Рэвен наслаждался замешательством брата. Редким удовольствием было видеть напуганным его, обычно такого же заносчивого и грубого, как отец.
— Милорд, проходите, пожалуйста, — повторил сакристанец.
— Ладно, черт с тобой, — выпалил Албард, взбираясь по ступенькам.
Активировались пристегивающие механизмы, серебристый капюшон закрыл верхнюю половину лица. Албард задергался. Соединительные провода заползли в его тело. Когда жужжащие провода коснулись воспаленной плоти вокруг нейроконнекторов, лицо его исказила гримаса боли.
Взгляды братьев встретились. Рэвен не без удовольствия отметил в глазах Албарда слабость. Потаенную, обычно сокрытую от большинства тех, кто его знал, где-то в глубине его души, и вдруг вырвавшуюся наружу, почти кричащую.
— Готов, брат? — спросил Рэвен.
Албард ничего не ответил. У него от страха стучали зубы.
Удостоверившись, что оба брата надежно пристегнуты к своим тронам, сакристанец нагнулся к Албарду и шепнул ему на ухо несколько слов. Акустические особенности зала позволили Рэвену расслышать каждое слово. У него и самого расширились зрачки, когда он увидел, какой ужас исказил лицо его старшего брата.
— Змеиный бог жив, — прошептал сакристанец.

* * *

Над долиной едва забрезжил рассвет, когда Сибелла Девайн увидела, что Ликс поднимается к ней на стену, с которой открывался вид на вчерашнее побоище. Гускарлы, телохранители Сибеллы, уважительно отступили на подобающее расстояние. Сердце возлюбленной супруги лорда Девайна бешено колотилось.
— Все закончилось? — спросила Сибелла, не поворачиваясь к девушке.
— Да, — подтвердила Ликс.
— И что?
— Были некоторые… осложнения, — ответила Ликс, явно наслаждаясь нетерпением Сибеллы.
— Не тяни, Ликс, рассказывай.
— Рэвен удачно запечатлелся со своим доспехом. Его «Рыцарь» словно конь, бьет копытом и рвется в бой.
— А что Албард?
Ликс на миг замолчала. На ее лице появилось выражение поддельной печали.
— Как ни прискорбно, по после происшествия на Виа Аргентум Албард оказался не готов к ночи в зале Эха.
— Он выжил?
Ликс кивнула.
— Выжил, но «Рыцарь» не принял его. Бионевральное отторжение было столь сильным, что необратимо повредило разум Албарда. Боюсь, мы его потеряли.
Сибелла наконец удостоила Ликс своего взгляда. На лицах женщин появилось выражение, которое посторонний принял бы за разделенную печаль. На самом деле это были лица соучастниц.
— Твой ручной сакристанец устроил тот еще спектакль, — наконец произнесла Сибелла.
— На что только мужчины не идут из-за похоти, — согласилась Ликс.
— Но ему не удалось убить Киприана, — сказала Сибелла. — Две смертельных раны, а старый брюзга еще жив. Я им почти восхищаюсь. Почти.
— Верно, Киприан выжил. Но посмотрите, чего достиг Рэвен, — подчеркнула Ликс. — Народ видел, как он противостоял маллагре с одним лишь неработающим силовым мечом. Из таких историй и рождаются легенды.
— Нужны ли нам легенды?
— Будут нужны, — ответила Ликс.
В этот миг голова у нее закружилась, и перед глазами возник образ — огненное око в небесах, пылающих от края до края.
— Опять видение? — спросила Сибелла, поддерживая Ликс.
— Возможно.
— Что ты видела? — прошептала Сибелла.
— Грядет время великих перемен, — ответила Ликс. — Не сейчас, но спустя много лет, здесь разразится чудовищная война. Дом Девайн будет играть в ней решающую роль.
— Что будет с Рэвеном?
— Он станет великим воином. Его действия изменят ход истории.
Сибелла улыбнулась и отпустила руку Ликс. Она посмотрела на предрассветное небо и представила себе миры, которые склонят колени пред ее сыном. Ликс не единственная обладала даром предвидения, но ее тайная сила росла к каждым днем. Сибелла впервые видела такую мощь.
— Я смотрю, у тебя большие планы на брата, — произнесла Сибелла.
— Не больше чем у вас, мама, — ответила Ликс.

Аарон Демски-Боуден
ВОЙ РОДНОГО МИРА

Его звали Тринадцать Падающих Звёзд, и он плюнул на землю у ног Повелителя Зимы и Войны.
— Вот мой ответ тебе, Русс.
Повелитель Зимы и Войны правил, но не царствовал. Когда он собрал вокруг эйнхeриев, поклявшихся кровью в верности, то сделал это без пышных церемоний. Суд воинов должен проходить под его началом, на голой земле, перед глазами родичей, равных между собой. И каждый из пришедших сюда знал, что день закончится в блеске топора палача.
Взгляды собравшихся обратились на шестерых братьев, ждущих приговора под плачущей бурей. Те стояли, не пытаясь держать строй, лишь инстинкт заставил воинов дать друг другу достаточно места, чтобы выхватить меч и успеть нанести удар. Волчьи шкуры, покрывавшие собратьев, мокли под дождем, и серый керамит брони начинал масляно блестеть, словно отполированный.
Ветер по-прежнему нес химическую вонь выхлопных газов, признак недавней высадки легиона. Суды над воинами никогда не проводились в космической пустоте, и эту традицию не мог нарушить даже Повелитель Зимы и Войны. И фенрисийцы, и терранцы имели право умереть на твердой земле.
Ярлы и тэны из прочих рот окружили кольцом шестерых обвиняемых. Вооруженные и облаченные в доспехи, словно перед битвой, вожди перешептывались между собой голосами глубокими и низкими, напоминавшими рык пробуждающегося медведя. Без всякого стыда они спорили о судьбе сородичей и ударяли по рукам, делая ставки не бессмысленными монетами, а талисманами или оберегами.
Наконец, заговорил Русс. Чужакам нравилось сравнивать его голос с волчьим рычанием, но сейчас примарха окружали сыновья, в речах которых звучали те же нотки неприручённого зверя.
— Я больше не желаю слышать отказов от Воя Родного мира.
Тринадцать Падающих Звёзд кивнул.
— Тогда больше не проси нас об этом.
Верховный король улыбнулся, обнажив клыки и сверкнув глазами. У ног Русса, не подверженного власти времени, что доступно лишь божествам, и покрытого шрамами, подобных которым никогда не получит трус, увивались два верных волка, с которыми он охотился на врагов. Пальцы латной перчатки Повелителя Зимы и Войны праздно погладили мех ближнего зверя.
— Я предлагаю вам почетное дело, а вы отвечаете неповиновением.
— Ты отправляешь нас в изгнание, мой король. Мы не принимаем его. Мы останемся и продолжим охотиться, сражаться вместе с легионом, для чего и появились на свет.
— Понимаю.
Империум мог одарить примарха грудой имен и титулов, но для своих воинов он оставался Повелителем Зимы и Войны, или, с недавних пор, просто «Руссом», первым и благороднейшим среди детей древнего племени Руссов.
И, пред лицом непокорности, проявленной его сыном, Леман из Руссов по-прежнему улыбался. Гримаса мрачного веселья изменила рисунок шрамов на обветренном лице примарха, и он, как часто случалось в такие моменты, подумал про себя, нет ли в плачущем небе предвестия грядущего. Если так, то знамение вышло весьма откровенным.
— Ты знаешь, что по законам поклявшихся кровью я вправе снять ваши головы с плеч за подобный отказ. Неужели Вой Родного мира столь жаждет подставить шеи моему клинку?
Тринадцать Падающих Звёзд сделал шаг вперед, гордый в своем побитом войной доспехе «Крестоносец», почти горделивый под коричневым меховым плащом, потемневшим от капель дождя. По меркам своего народа Тринадцать Падающих Звёзд считался стариком — один из первых Волков Фенриса, отправившихся к звёздам вместе с примархом, покрытый шрамами, но по-прежнему стоящий на ногах, несмотря на все попытки Галактики прикончить его.
Многие из тех, кто сопровождал его, обратились в прах и остались лишь в памяти, погибнув среди тысяч битв новорожденного Империума, в которых сражалась Влка Фенрюка. Большинство выживших уже давно не шли в бой рядовыми воинами стай, получив почетные места в рядах поклявшейся жизнью Волчьей гвардии или возглавив целые роты.
Что до Тринадцати Падающих Звёзд, то воин ожесточенно сражался не за право вознестись в легионе, а за возможность остаться на нынешнем месте. Охотник, лазутчик, следопыт, убийца — он предпочитал, чтобы других заботило руководство могучими армиями и флотами боевых кораблей. Его место по-прежнему было в стае, во главе Воя Родного мира, идущего в атаку через клубы дыма и реки крови, с топорами в руках и рычанием в глотках.
Старый Волк почесал щёку под бородой, завитой в косицы, и пальцы наткнулись на вплетенные кольца из слоновой кости. Когда-то — для него, словно вчера — в черных прядях изредка проглядывали седые волосы. Сегодня же в белоснежной бороде виднелись лишь немногие полоски серого. Воин мог противостоять чему угодно, кроме времени и судьбы.
Прежде чем ответить, Тринадцать Падающих Звёзд скривил губу, показывая длинные клыки. Этот знак означал, что старейший собирается поделиться мудростью со щенком.
— Здесь нет ничего почетного, мой король. Это ссылка. Неважно, как сильно ты клянешься, что нас ждет занятие, достойное героев, изгнание остается изгнанием.
Русс клыкасто улыбнулся, поворачиваясь к остальным вождям.
— Сигиллит обратился к нам с просьбой, сородичи. Скажите по правде, здесь, на суде воинов — мало ли в этом чести? Сам Регент Терры взывает к Волкам, умоляя начать слежку за повелителями легионов.
Немногие тэны ударили кулаками по нагрудникам, прочие же откровенно изобразили радость, пробормотав что-то неразборчивое. Примарх расхохотался, получив столь прохладный ответ — он прекрасно знал, что никто из воинов не желает для себя подобной чести, и любил сыновей за искренность, с которой они подтвердили это. Но долг оставался долгом.
Тринадцать Падающих Звёзд не шевелился, и его грубое лицо, обветренное и потемневшее в бессчетных войнах под бессчетными солнцами, смотрело прямо на короля.
— Если Малкадор просит сторожей, пошли ему сторожей. Мы — воины, Русс.
— Но все прочие стаи согласились, а тут у нас пахнет восстанием…
— Это занятие не для стаи! — Тринадцать Падающих Звёзд рычал, обнажая сжатые зубы и разбрызгивая слюну. — Мы говорили с Тенью Низкой Луны и с Голосом Ночи. Их ты посылаешь в бой, пусть даже стаям придется сражаться в рядах других легионов. Нам же предстоит отправиться туда, где нет войны, и никогда не будет. Прочие стаи преклонили колена, потому что их не бросают в трюм и не направляют мертвым грузом на Терру. Им ты предлагаешь новые поля битв — нас же обрекаешь на изгнание.
Русс не улыбался более. При всем благородстве он не отличался терпением.
— Время споров и раздоров прошло, настало время ответственности. Малкадор воззвал ко мне, и я исполню просьбу.
Покачав головой, Тринадцать Падающих Звёзд ощутил, как чувство поражения холодит спину. Он не скрывал ярости, горящей в глазах, но это лишь делало воина похожим на побежденного зверя.
— Мы не трэллы Сигиллита, чтобы подчиняться его прихотям. Рогал Дорн не нуждается в сторожевой стае, следящей за каждым его шагом — а если это не так, то Империум уже потерян. Для нас нет чести в ссылке на Терру, Русс. Как можно гордиться бескровной, мирной судьбой, уделом обывателей, торговцев и земледельцев? — последнее слово он выплюнул словно поганое ругательство.
— Меня мало заботят ваши переживания о собственной гордости, родичи. Мне нравится подобная непреклонность и я высоко ценю пламя, горящее в ваших сердцах, но сделайте ещё один неверный шаг — и окажетесь в архивах Шестого легиона как первая и единственная стая, отказавшаяся исполнить приказы примарха. Такого наследия ты желаешь для Воя Родного мира?
Внезапно воцарилась глубокая тишина, которую не смел нарушить никто, даже Тринадцать Падающих Звёзд.
— Так я и думал, — наконец, произнес Русс. — «Дамарх» доставит вас на Терру, так что будьте готовы к отправлению через двенадцать часов.
Воины Воя Родного мира стояли неподвижно, не уходя и не произнося ни слова.
Вперед вдруг выступил Яурмаг Смеющийся, занимая место Тринадцати Падающих Звёзд. Военачальник Крика Тоскующего Дракона, ярл Тольв и вождь многих стай, он был вправе говорить на суде воинов от имени любой из них.
И он сказал свое слово.
— Мой король, — произнес воин, глядя на Русса глазами столь же серыми, как облака бушующей вокруг грозы.
— Твой король слушает, Яурмаг Смеющийся.
— Русс, — произнес вождь, с привычно суровым и неулыбчивым выражением лица, — так поступать нельзя. Я не могу послать воинов моей роты на задание, от которого отказался бы сам. Если ты отправляешь Вой Родного мира на Терру против их воли, то я улетаю с ними.
С этими словами Яурмаг Смеющийся крепко обхватил рукой в латной перчатке бронзовый, покрытый патиной тор, висящий у него на шее. Леман из Руссов своими руками замкнул широкое металлическое кольцо у глотки воина в день, когда тот впервые принял командование кланом.
Впервые за все время суда примарх поколебался.
Сыновьям редко удавалось удивить Русса, но сейчас один из величайших военачальников легиона стоял перед ним, готовый сорвать с шеи символ власти и оставить подчиненные ему силы ради одной своенравной стаи. Воздух похолодел, и виной тому был не только ледяной ветер. Крик Тоскующего Дракона составлял немалую часть роты Тольв, и, если потеря одной стаи почти ничего не значила, то уход вождя мог оказаться серьезным ударом.
— Благородный порыв, но кто же поведет Крик Тоскующего Дракона вместо тебя?
— Кто угодно. Пусть мои преемники сразятся за бронзовое кольцо.
Русс обдумал все возможные ответы и их последствия, не удовлетворившись ни одним из них. Суд воинов уже перешел грань, до которой всё могло завершиться достойно, и примарх решил довериться инстинктам, как и во всех прочих делах. Интуиция никогда не подводила его.
— Да будет так. Ты отправишься с Воем Родного мира.
В ответ Яурмаг Смеющийся с тихим скрипом поддающегося металла раздвинул кольцо на шее и бросил его к ногам повелителя. Вновь последовало молчание, длившееся несколько ударов сердца.
— Это не ссылка, — вновь повторил Русс. — Вы говорите, что в слежке нет чести, и здесь, на суде воинов, нет места недомолвкам. Ваша правда, сородичи — чести вам не добыть, но Сигиллит обязан соблюдать правила вежливости. Он не может отправить сторожевые стаи лишь к нескольким примархам, поэтому мы будем наблюдать или за всеми, или ни за кем из них.
— Второе мне нравится больше, — осмелился заметить Яурмаг Смеющийся, и многие среди прочих ярлов кивнули, соглашаясь с его словами. — Всеотец бы не потребовал от нас подобного. Это не…
— Мой отец занят тяжелейшим трудом в подземельях Терры, — голос Русса прозвучал, словно повернулись жёрнова. — В его отсутствие правит Регент. На этом и покончим с вашими возражениями.
Примарх смягчил тон, справляясь с первым приступом настоящего гнева.
— Со временем беспокойство Сигиллита развеется. Провести несколько лет на Терре, рядом с моим братом Дорном — вот и всё, чего я прошу от вас.
— Хорошо, государь, поскольку это всё, что мы можем тебе дать, — несмотря на вызывающие слова, Тринадцать Падающих Звёзд чуть откинул голову, подставляя глотку в знак покорности, и его примеру последовали братья по стае. Никого из них не успокоили слова примарха, но, как верные сыновья, они вняли услышанному.
— Скорее призови нас на войну, мой король. Не дай умереть своей смертью на мирной Терре.

Один из посланников Регента, прелат Квилим Йей, маленький и хрупкий человечек, облаченный в черные одеяния, ждал их на борту «Дамарха». Он мгновенно обращал на себя внимание благодаря стилизованному символу Малкадора, висящему на тонкой шее, словно золотой амулет. Почти монотонный голос Квилима немедленно показался воинам Воя Родного мира в равной степени забавным и раздражительным. Посланник Регента не боялся Волков, что казалось весьма ожидаемым, он просто вел себя очень сосредоточенно, явно решив не озлоблять варваров сильнее необходимого.
Долгом Квилима, как сообщил Волкам прелат, являлось создание списка их славных дел с указанием мельчайших деталей, для последующего представления в архивы Терры. Тронный мир получал полные отчеты о действиях каждого из экспедиционных флотов, включая перечисления отличившихся Легионес Астартес и списки погибших воинов.
К сожалению, поток информации тек слишком медленно, а сама она оказывалась в лучшем случае недостоверной, поскольку огромные массивы данных передавались с других концов Галактики. Учитывая, что они отправлялись в Солнечную систему, и воинам предстояло ступить на благородную землю Терры, от Квилима требовалось в сжатые сроки составить полную летопись.
Так прелат поприветствовал легионеров в одном из совещательных покоев боевого корабля, вскоре после того, как они поднялись на борт. В качестве ответа один из воинов стаи плюнул на палубу у ног Йея.
Вместо того, чтобы оскорбиться, Квилим испытал легкое восхищение от этого неуважительного поступка — он долгие годы изучал VI Легион и его примитивный родной мир. Разумеется, фенрисийские ритуалы и традиции, принятые среди Космических Волков, не остались в стороне. Плевание являлось для них не просто дурной привычкой, некоторые племена таким суеверным способом отгоняли несчастье. Другие так демонстрировали недовольство, отказываясь обращать внимание на слова собеседника.
Данный плевок, по мнению Квилима, содержал в себе оба смысла.
— Вы весьма враждебны ко мне, — сообщил прелат с глубокой учтивостью. — Должен ли я предположить, что путешествие к Просперо с остальными воинами легиона представлялось вам более достойным, чем выполнение задания на Терре?
Плюнувший Волк покачал головой.
— Вот ты и показал свое невежество, писец. Эйнхeрии собираются сперва выслушать магистра войны. Гор Луперкаль хочет поговорить с Повелителем Зимы и Войны, лишь после этого Стая отправится ко двору Алого Короля.
Эти слова заинтересовали прелата. Очевидно, решил он, и Малкадор найдет их весьма занимательными.
— О, разумеется, — ответил Квилим тем же, совершенно нейтральным тоном, — Простите, мои данные устарели. Теперь, во исполнение своего долга, я бы попросил предоставить список ваших имен и званий, чтобы мы могли начать процесс составления летописи. Разумеется, это кажется неприятной рутиной, но все воины Седьмого легиона уже прошли такую же тщательную…
— Заткнись, а то я тебя сейчас убью, — пригрозил один из Волков.
Прелат поколебался, кибернетический стилус, заменявший ему левый указательный палец, дрогнул над поцарапанной поверхностью потертого инфопланшета. Он внимательно оглядел стоявших вокруг громадных, могучих, немытых воинов, их железные кольца, вплетенные в завитые косицами бороды, и лица, покрытые неровными руническими татуировками. От легионеров пахло потом, оружейной смазкой и старыми мехами, сопревшими под дождем.
Вдохнув полной грудью для ответа, Квилим тихо выпустил выпустил воздух, заметив, что взгляды каждой пары серо-голубых глаз вонзаются в него, словно клинки. Очень тихо и неторопливо прелат опустил инфопланшет на стол. Волки, тут же утратив к нему интерес, принялись обмениваться кислыми улыбками и что-то ворчать друг другу на своем грудном, отрывистом языке.
В течение нескольких минут Квилим стойко выносил легионеров, относящихся к нему как к пустому месту, и откашлялся, дождавшись, как ему показалось, перерыва в их клыкасто-рычащей «беседе».
— Ты все ещё здесь, — удивился один из Волков, держащий на плече топор. Длина оружия превышала рост Квилима Йея. — Отчего так?
Но прелат не поднялся бы до нынешнего — впрочем, довольно скромного — уровня, если бы легко позволял себя запугать. Для Йея порядок стоял превыше всего, и он собирался наводить его везде, где требовал долг. По-своему прелат так же приносил мир и стабильность в Галактику, как эти облаченные в керамит варвары, и Малкадор направил Квилима сюда не из простой прихоти. Сигиллит доверял ему, полагался на его эффективность.
— Мне нужны подробности для составления летописи, — ответил прелат, стараясь говорить спокойно и мягко, словно с опасным, неприручённым хищником, способным напасть в любой момент. — Если вы хотите избавиться от моего присутствия, то проявите готовность к сотрудничеству, и я покину помещение с удовлетворительной поспешностью. Давайте начнем со списка имен и званий, пожалуйста.

Первым заговорил Яурмаг Смеющийся, покрытый шрамами старый воин с седеющей бородой, в доспехе, покрытом бронзовыми рунами одного из нескольких десятков местных наречий его родного мира, Фенриса.
Ещё несколько часов назад он был военачальником Крика Тоскующего Дракона, уважаемым ярлом Тольв, и после того, как закончится эта дурацкая ссылка, Яурмагу придется вновь сражаться за достойное место в легионе.
Свое фенрисийское прозвание он получил от улыбчивых сородичей, считавших, что нрав воина столь же холоден и суров, как воздух за внешними стены Этта. До сегодняшнего дня Яурмаг Смеющийся вел шесть сотен воинов в битвы под чужими лунами и солнцами, проливая океаны вражьей крови во имя Русса и Всеотца. Теперь же он стоял рядом с Воем Родного мира, поклявшись словом разделить их судьбу в изгнании.
Но ничего из этого старый воин не открыл прелату. Подобные вещи не предназначались для ушей иномирцев.
Вместо этого он назвал писцу имя и звание, почти ничего не означающие для собратьев по легиону.
— Перед тобой Яурмаг, магистр ордена Тоскующего Дракона и командир Двенадцатой великой роты.
Облизав тонкие губы, прелат Йей записал слова легионера, явно не обратив внимания на глумливые улыбки, которыми обменялись Волки.
Вторым заговорил воин с лицом, напоминающим старую дубленую кожу, и поистине белоснежной, а не просто начинающей седеть, как у Яурмага, бородой, спускавшейся до самого низа нагрудника.
Его звали Тринадцать Падающих Звезд. Свое прозвание тэн Воя Родного мира получил на десятую зиму жизни, в память о ночи, когда впервые пролил вражью кровь, а небо обрушило огненный дождь на земли его племени. Он был ещё мальчишкой в племени Руссов, когда Леман вознесся к власти, и после бороздил звёзды под началом примарха, следуя воле Всеотца, призвавшего завоевать всё сущее во имя его.
Но, как и Яурмаг Смеющийся, ничего из этого тэн не открыл иноземцу.
— Я — Каргир, сержант Девятнадцатого отделения, — сказал он прелату.
Так всё и продолжалось. Один за другим воины Воя Родного мира произносили имена, данные им при рождении, сохраняя истинные прозвания в тайне от ушей и пера иноземца.
Следующий легионер покрывал доспехи грязно-белыми волчьими шкурами в розоватых пятнах крови, впитавшейся в мех так глубоко, что оттереть его дочиста уже не удавалось.
Его прозвали Эхо Трех Героев, и за это стоило благодарить бабку воина, старейшину племени Вакрейр. Достойная женщина заметила в лице мальчика сильное сходство с великими предками, и теперь он слышал шепот их призраков в шипении крови на тающем снегу.
— Я — Вэгр, — сказал он. — Служу в отделении сержанта Каргира.
— А вы? — спросил прелат у следующего по порядку воина.
Непослушные бурые волосы этого Волка оказались коротко остриженными, как и его борода. Последняя выглядела неровной, словно легионер сам обрезал её ножом, не позаботившись о зеркале.
Прозвание воина звучало как Родич Ночи, знаменуя мрак, зачавший его, и тьму, понесшую его. Он охотился незримо. Он убивал незаметно. Он скрывался в тени, отбрасываемой его братьями, был клинком, что охраняет их спины, и лезвием за стеной щитов.
— Я — Ордан, — сказал он. — Служу в отделении сержанта Каргира.
— А вы?
Лицо следующего Волка покрывало больше варварских татуировок, чем у остальных воинов. Столбцы рунного письма, словно слезы, бежали из уголков глаз воина, рассказывая сагу на языке, слишком чуждом прелату, чтобы тот мог надеяться прочесть её.
Воина прозвали Сыном Шторма, в память о буре, неистовствовавшей над деревянными мачтами кораблей племени в ночь, когда мать вытолкнула его из лона. Младенец издал первый крик в ярящиеся небеса, а роженица собственным мечом разрубила пуповину, связывавшую их. На Фенрисе не существовало худшей приметы, чем появиться на свет среди волн бушующего моря, и все же Сын Шторма преуспевал в жизни и в сражениях. Благословленные руны-слезы, сбегающие по его щекам, нанес шаман, стараясь отвратить неудачи, насланные скверным рождением. Пока что они не подводили.
— Брандвин, — ответил воин с ухмылкой лжеца. — Служу в отделении сержанта Каргира.
— Вы? — спросил Квилим следующего, того, кто угрожал убить его. Легионер, с ног до головы обернутый в шкуры и увешанный гранатными сумками, ухмыльнулся, обнажая металлические зубы в аугментической челюсти.
Его прозвали Железная Песнь, за речь, весьма невнятную в обычном разговоре из-за полученных ранений, но плавную и дивную во время пения или рассказывания саг у огня. Бионическая челюсть служила хорошим напоминанием об осторожности, с которой необходимо бить головой врага, облаченного в шлем.
— Хэрек, — сказал он. — Служу в отделении сержанта Каргира.
— А вы?
Черную гриву волос этот Волк стянул в хвост, собрав на затылке, как делают воины, отправляясь на охоту. В его глазах застыла бесчувственная, бездушная лазурь, бледная, как летнее небо Фенриса. Точильным камнем он заострял и без того смертоносно острые зубцы цепного клинка.
Голос воина прозвучал мягче, чем у любого из его сородичей.
— Меня зовут Врагов Не Осталось.
Нахмурив бровь, прелат поднял глаза от инфопланшета.
— Но ведь это же не имя.
Врагов Не Осталось, не моргая, смотрел на него. Он не гневался и не сохранял спокойствие, а словно оставался где-то вдали от Квилима.
— Это имя, — ответил он. — Мое имя.
— И как кого-то могут назвать подобным именем?
— Кто-то может сражаться, пока не останется врагов, — пояснил воин.
Квилим опять облизал губы, не обращая внимания, как сильно выдает этим свою нервозность.
— Рюкат, — вмешался Тринадцать Падающих Звёзд. — Его зовут Рюкат. Служит в моем отделении.
Врагов Не Осталось направил безжизненный взгляд на вожака стаи, но ничего не сказал. Не задавая лишних вопросов, прелат записал сказанное.
— И вы? — обратился Квилим к последнему из воинов.
За исключением двух длинных и толстых кос, спускавшихся с висков Волка, его голова была чисто выбрита. Затылок воина оказался под защитой бронированного пси-восприимчивого капюшона, и он, единственный из всех, покрывал броню черными волчьими шкурами — остальные носили серые, бурые или белые.
Сражающийся с Последней Зимой, говорящий с духами и воин-жрец Рун, Ветра, Мороза и Костей, получил свое прозвание после первого похода по тропе видений. В прозрении ему открылся конец всего сущего, далекий час, когда победы Всеотца обратятся в прах. Воин поклялся умереть, сражаясь против увиденного им будущего.
— Наукрим, — ответил он. — Думаю, ты мог бы назвать меня библиарием.
Вслед за этими словами воцарилось хрупкое безмолвие.
— Я заметил, что ты не записываешь мой ответ, маленький человечек, как сделал со всеми остальными. Что-то не так?
Не моргая, Квилим бесстрашно встретил взгляд Волка.
— Никейский Эдикт…
— Да-да, — перебил его Сражающийся с Последней Зимой, слегка поклонившись, как будто бы из уважения. — Возможно, мне стоило сказать, что прежде ты мог бы назвать меня библиарием. Теперь я сражаюсь вместе со своими братьями, используя лишь болтер и клинок. Подобный ответ тебе больше походит?
Коснувшись стилусом поверхности инфопланшета, прелат все же не торопился записывать слова Наукрима.
— Но вы носите доспех, подходящий тому, кто продолжает использовать психические силы.
— Ты имеешь в виду мою шаманскую тиару? — Сражающийся с Последней Зимой постучал пальцами в латной перчатке по пси-капюшону. — Если я сниму её, то проявлю неуважение к духу доспеха. Больше она ни для чего не нужна.
Сглотнув, Квилим выпрямился с поразительным чувством собственного достоинства.
— Я не позволю, чтобы мне лгали.
Волки разом придвинулись ближе. Нельзя было сказать, что на прелата обрушилась стена брони, завывающая оружием, просто в их взглядах появилось едва различимое, но искреннее желание сделать то, что лучше всего удавалось этим смертоносным воинам. Сервоприводы в соединениях брони урчали, огрызались и издавали ворчание.
Заговорил Яурмаг Смеющийся.
— Ты получишь всю правду, которую мы готовы открыть, писец. Записывай и убирайся с глаз долой.
Квилим сощурил глаза, и в какой-то момент показалось, что он заупрямится вновь.
— Хорошо, — наконец, ответил прелат. — Думаю, пока сойдемся на этом.

Как только маленький самодовольный писец Малкадора скрылся за переборкой, Железная Песнь ввел код на дверной панели, закрываясь от непрошеных гостей. Вслед за этим воин фыркнул сквозь сжатые металлические зубы, словно рассерженный зверь.
— Три месяца, — напомнил он, обращаясь к сородичам. — Три месяца пути до Терры, и то, если повезет с течениями. Три месяца с этим мелким забавным грызуном.
Тринадцать Падающих Звёзд смотрел на запечатанную переборку, словно пытаясь прожечь взглядом дыру в пластали. Размышления о маленьком прелате наводили его на мрачные и беспокойные мысли.
— Он лгал нам, так же, как и мы лгали ему. Это не простой писец, от нашего прелата-недомерка тянет запашком ближних кругов Малкадора. Если он и не принадлежит к ним, то явно бывает в одних покоях с людьми, на которых полагается Регент. Поосторожнее с этим типом, всем ясно?
Подтверждающими кивками воины ответили на его приказ.
— Три месяца, — снова начал Железная Песнь. — Три месяца, пока эйнхeрии без нас отправляются схватить Магнуса Одноглазого. Что за историю можно было бы об этом сложить, какую прекрасную сагу… и я всё пропущу, бесцельно теряя время в летающей тюрьме. Ох, как бы я хотел, чтобы всё это оказалось чьей-то неудачной шуткой.
Родич Ночи подбрасывал нож, с неизменной сноровкой вылавливая клинок в полете.
— А я, собратья, опасаюсь холодного приема, что ждет нас на Терре. Лорд Дорн из благородного Седьмого так же сильно обрадуется нам, как и мы ему.
Никто не нашелся с ответом на эти неприятные, но правдивые слова.
Сын Шторма посмотрел на переборку, затем вновь на сородичей, и его лицо под бородой медленно расплылось в улыбке.
— «Врагов Не Осталось», — произнес он, добросовестно стараясь изменить свой мощный, грубый голос, чтобы изобразить изящную речь прелата. — «Но ведь это же не имя».
Стая и её вожак расхохотались, впервые с того момента, как Повелитель Зимы и Войны объявил им об изгнании на Терру. Улыбнулся даже Яурмаг Смеющийся, но, подтверждая иронию в своем имени, тут же посерьезнел вновь.

Аарон Демски-Боуден
ВЛАДЫКА КРАСНЫХ ПЕСКОВ

Есть лишь одно, за что стоит сражаться.
Он знает это, в то время как его отец ослеплен ложной праведностью, братья изображают из себя богов в безбожной вселенной, а его сыновьями называют себя малодушные слабаки, предпочитающие стезю труса пути воина.
Но он знает — пусть даже никто не услышит и не поймет этого — что есть лишь одно, за что стоит сражаться.
Он стоит на вершине баррикады, в руках воют топоры. Мертвый город снова и снова посылает против него своих лучших воинов, и раз за разом лучшие воины мертвого города с воплями падают обратно кусками плоти и керамита. Некоторые носят цвета его братьев — царственный пурпур самодовольного Фулгрима или тусклые тона мертвенно-бледного Мортариона. Они нападают, мечтая о славе, и гибнут, познав лишь боль и позор.
На некоторых грязно-белое облачение его собственных сыновей. Они умирают точно так же, как и остальные. Они проливают такую же кровь и выкрикивают те же клятвы. И когда их тела вспороты, а органы оказываются на холодном воздухе, они источают точно такое же зловоние.
В вихре мечей его посещают проблески озарений — вытравленное на доспехах имя кажется знакомым на протяжении одного удара сердца, угол удара топора напоминает о другой схватке из тех времен, когда пылающее светило опаляло красный песок.
Он убивает всех воинов, кто появляется перед ним, и преследует тех, кому хватило ума отступить. Первых он сокрушает одиночными ударами натужно работающих секир. Вторых преследует прыжками, как звери с арен когда-то гнались за измученными голодом мужчинами и женщинами.
Слава?
Слава для тех, кто не сумел обрести внутреннюю силу и стал пустым паразитом, кормящимся любовью даже тех людей, которые стоят ниже него. Слава для трусов, которые боятся дать своему имени сгинуть.
Теперь он стоит над их телами, преумножая их количество и оставляя на нагрудниках отпечатки подошв. У его ног высится памятник тщетности: каждая смерть означает, что ему нужно карабкаться выше, чтобы встретить свежее мясо. На спину и плечи, словно лапы зверя, продолжают обрушиваться мощные удары выстрелов. Раздражает, не более того. Едва ли даже отвлекает. Эта битва была выиграна в тот миг, когда он только ступил на землю мертвого города.
Он погружает топор в грудь очередного из сыновей, но чувствует, что оружие выскальзывает из мокрых от крови пальцев, когда воин заваливается назад. Цепь на запястье туго натягивается, не давая лишиться секиры, однако он понимает, что они пытаются сделать — трое его собственных сынов с криками силятся удержать захваченный топор, пусть даже клинок застрял в теле одного из них. Последняя жертва воина, обменивающего свою жизнь на шанс обезоружить врага. Их объединенная сила давит на руку, его тяжелое дыхание срывается в клокочущее рычание.
Он не тянет назад, не сопротивляется, а бросается на них, круша доспехи ногами, кулаками и своими зубами из темного металла. Благодаря своей жертвенной уловке они просто умрут забитыми насмерть, а не под визжащим клинком цепного топора.
Их тела добавлены к монументу из трупов. Теперь каждое движение причиняет боль. Каждый выдох истерзанных легких проходит сквозь кровоточащие губы.
Еще есть время, время, время. Он может выиграть эту войну без пушек брата.
Завоевания?
Кто из тиранов первым начал мечтать о завоеваниях и объявил жестокое притеснение доблестью? Почему господство воли одного над другими манит людей сильнее всех прочих грехов? Более двух столетий Император требовал, чтобы галактика подстроилась под его принципы ценой десяти тысяч культур, которые жили свободно и не нуждались в тирании. Теперь же Гор требует, чтобы звездные народы разрушенной империи стали плясать уже под его дудку. Миллиарды умирают во имя завоеваний, чтобы подкрепить гордыню двух тщеславных существ в людском обличье.
В сражении ради завоеваний нет никакой доблести. Нет ничего более никчемного и пустого, чем искоренять свободу во имя новых земель, денег и голосов, распевающих твое имя как священный гимн.
Завоевания столь же бессмысленны, как и слава. Хуже того, их эгоистичная суть — зло. И то, и другое — триумф лишь для глупцов.
Нет. Не слава, не завоевания.
Он идет за добычей по кровавому следу. Воин обмяк на земле, привалившись спиной к стене, поверх брони на бедрах влажный узор внутренностей. Лицо покрыто кровью. Все в этом мире покрыто кровью, но на лице центуриона отразилась сама битва. От половины осталась только оголенная треснувшая кость, остальное содрано топором примарха. Уцелевший глаз офицера прищурен от сверхъестественной концентрации, которая необходима, чтобы оставаться в живых и не кричать, когда кишки вырваны из тела.
Он не должен был выжить, однако выжил, и поднимает болтер.
Ангрон улыбается прекрасному упорству человека и отбивает оружие в сторону плоской стороной продолжающего работать топора.
— Нет, — произносит он со свирепой сердечностью. Этот воин и его обреченные братья славно сражались, и их отец старается избежать унижения в последние мгновения.
Другие сыновья, верные ему, поют его имя, вопя в развалинах. Они поют имя, которое дали ему рабовладельцы, когда он был Владыкой Красных Песков. Ангрон. Ангрон. Ангрон. Он не знает, как его намеревался назвать Император. Ему никогда не было до этого дела, а теперь возможности спросить уже никогда не представится.
— Повелитель, — произносит умирающий центурион.
Ангрон садится возле сына, не обращая внимания на ручеек крови, который течет по губам, пока Гвозди Мясника тикают, тикают и тикают в задней части мозга.
— Я здесь, Каурагар.
Пожиратель Миров делает судорожный вдох, явно один из последних. Единственный глаз выискивает лицо примарха.
— Рана у вас на горле, — слова Каурагара сопровождаются пузырящейся на губах кровью. — Это был я.
Ангрон касается собственной шеи. Пальцы ощущают влагу, и он улыбается впервые за много недель.
— Ты хорошо бился, — голос примарха низко грохочет, словно землетрясение. — Вы все хорошо бились.
— Недостаточно хорошо, — центурион скалит потемневшие от крови зубы в предсмертной ухмылке. — Ответь мне, отец. Почему ты примкнул к Архипредателю?
Улыбка Ангрона угасает, полностью уничтоженная невежеством сына. Никто из них так и не понял. Они всегда были так уверены в том, что получить власть над Легионом — честь для него, но он лишился избранной им жизни в тот день, когда Империум оторвал его от подлинных братьев и сестер.
— Я не за Гора, — выдыхает Ангрон. — Я против Императора. Понимаешь, Каурагар? Теперь я свободен. Ты можешь это понять? Почему вы все твердили мне последние десятилетия, что я должен считать жизнь раба честью, в то время как я был близок к тому, чтобы погибнуть свободным?
Каурагар смотрит мимо примарха, в светлеющее небо. Из приоткрытого рта воина течет кровь.
— Каургар. Каурагар?
Центурион выдыхает, издает медленный усталый вздох. Его грудь уже не вздымается.
Ангрон закрывает сыну уцелевший глаз и поднимается на ноги. Он снова подбирает с земли топоры, и цепи гремят о броню.
Ангрон. Ангрон. Ангрон. Его имя. Имя раба.
Он шагает по развалинам, терпя ликующие крики обагренных кровью последователей — воинов, которых заботят слава и завоевания и которые от рождения совершеннее, чем те чужаки и предатели, кого они убивают. Битва с себе подобными — практически первый выпавший на их долю честный бой, и от этой мысли губы их генетического предка кривятся.
Пока воля Императора не сковала Ангрона, он со своим оборванным отрядом сопротивлялся обученным и вооруженным солдатам своего родного мира. Они ощущали вкус свободы под ясным небом и разоряли города поработителей.
Теперь же он возглавляет армию, разжиревшую за столетия легкой резни. Они подбадривают его точно так же, как раньше хозяева, когда он расправлялся со зверями ради их увеселения.
Это не свобода. Он знает об этом. Хорошо знает.
«Это не свобода», — думает он, глядя, как Пожиратели Миров выкрикивают его имя. Но бой только начинается.
Когда Император умрет под ударами его топоров, когда его последняя мысль будет о жалкой тщетности Великого крестового похода, когда последним зрелищем в его жизни станет железная улыбка Ангрона… тогда Повелитель Человечества узнает то, что Ангрон знал с тех пор, как взялся за свой первый клинок.
Свобода — то единственное, за что стоит сражаться.
Вот почему тиранов всегда свергают.

Ник Кайм
АРТЕФАКТЫ

— На границе Вурдалачьих звезд, на самом краю Сегментум Ультима, я и мой брат объединились во имя милосердия. Наши корабли вышли из варпа, окутанные сполохами психического свечения, которые цеплялись за потрепанные корпуса, но мы опоздали. Мы пришли, чтобы обуздать безумца, но стали только свидетелями злодеяния.

В словах примарха слышался треск огня, хотя Т’келлу было непросто разобрать, что порождало звук: голос повелителя или же пылающие на стенах факелы. Воздух был наполнен смрадом горячего пепла и шлака, а также глубоким и рокочущим баритоном Вулкана.
— Смотреть было не на что, хотя я и не уверен, что ожидал обратного. Этот мир настолько же не похож на наш родной, как день на ночь… Ноктюрн создает жуткое впечатление, и, хотя я не чувствовал страха, когда выбрался из своей капсулы в пылающий рассвет, мне удалось оценить его жестокое великолепие. Высокие вершины огненных гор, протяженные пепельные равнины и выжженные солнцем пустыни, источаемый океаном серный смрад. Наша планета жестока и смертоносна. Из космоса Ноктюрн выглядит, как темно-красная, пылающая сфера. Его же мир был темным и непримечательным. Он походил на черный мрамор, отмеченный серым смогом грязной атмосферы.
Воспоминания заставили Вулкана нахмуриться, как будто он мог ощутить вкус ядовитых испарений
— С орбиты облачный покров казался плотным, но мне говорили, что он скрывает многочисленные грехи. Даже если и так, это не оправдывает поступок Кёрза, свидетелем которого мы стали.
По лицу примарха прошла тень. Наступившую после произнесенных им слов гнетущую тишину нарушал только звук тяжелого дыхания. Т’келл понял, что описанное Вулканом отвратительное деяние оставило в нем след более глубокий, чем клеймо. Хотя легионер не знал, что было причиной — само преступление или же его исполнитель.
— Планету скрывала тьма, проклятье, наложенное уродливой луной, называемой Тенебор. Ее имя означало «тень», что было вполне уместно, а в данном случае и буквально, ведь луна отбрасывала ночную пелену на планету, отчаянно нуждающуюся в свете. До этого момента я никогда прежде не видел его родины. Теперь и не увижу, хотя не могу сказать, что жалею об этом. Все отзывы о ней сводились к тому, что это проклятое место, без шансов на изменение.
— Все началось, как взрыв звезды, в бездне космоса полыхнули бесшумные вспышки. Их зажег его флагман — темный, кинжалоподобный корабль. Сначала я не мог поверить своим глазам. К темному миру устремились огромные лучи пульсирующего света и рои торпед. Конечно же, все попытки вызвать корабль ни к чему не привели. Наш брат собирался мстить, а не рассуждать. Потом он заявил, что хотел уничтожить планету и одним безумным очищающим действием избавить ее от всех грехов. Поверхность взорвалась цепочкой ярких вспышек, и впервые за свою долгую, погруженную в ночь историю мир увидел свет. Но это был свет погибели.
Вулкан замолчал, словно желал тщательно подобрать слова, чтобы как можно точнее передать свои воспоминания.
— Ты должен понять, мой сын, что весь ужас произошедшего заключался в точности орбитальной бомбардировки. Он не хотел просто излить свой гнев. Он знал. Неважно как, откуда, но обстрел был точно направлен в единственое уязвимое место тектонической структуры. Я полагал, что мы наблюдаем за капризом, незрелым поступком с трагическими последствиями незрелой души. Но это было не так. То, что мы увидели, было спланировано заранее.
Следовательно, примарха лишили покоя и злоумышленник, и преступление. Т’келл не представлял, как повелителю удалось смириться с этой реальностью. Вулкан продолжил.
— Трещины раскололи внешнюю кору по линиям геологического разлома и разошлись во все стороны. Смертоносное, как чума, пламя неслось по земле до тех пор, пока не охватило всю поверхность планеты. Затем она исчезла. Ее луна и меньшие небесные тела в пределах досягаемости были уничтожены одним катастрофическим взрывом.
Опустив голову, Вулкан минуту приходил в себя. Когда он снова поднял глаза, они пылали, как только что описанное им пламя, выражая гнев, который он испытывал за устроенный братом планетарный геноцид.
— На нас обрушивались обломки, сдирая щиты и колотя по броне кораблей. Мы преодолели накрывшие нас ударные волны, получив повреждениями, которые не ограничивались выбоинами и царапинами на корпусах кораблей. Колоссальный выброс энергии рассеялся, оставив после себя пыль и обломки.
— На некоторое время воцарилась тишина, пока Гор не преодолел всеобщее чувство неверия в происходящее и не дал нам цель. Поступок нашего брата привел его в ярость. Луперкаль был решительно настроен настичь безумца. Я бросился в погоню вместе с Гором, не зная, что он велел другому примарху незаметно обойти с другой стороны. Втроем мы взяли убийцу планеты в клещи. Сбежать было невозможно. Я полагал, что Гор откроет огонь и убьет его за содеянное, однако, на самом деле, он решил спасти его. Мне интересно, поступи кто-нибудь из нас так же в отношении Гора, изменило бы это ход нынешних событий?
Вулкан снова прервал свой рассказ, словно представляя себе реальность, в которой Гор был верным сыном, а не мятежником.
— Теперь это не имеет значения. Нострамо погиб, и тогда же исчезли все шансы на искупление Кёрза, хотя ни один из нас не понял этого в тот момент. Все началось с него, возможно, им же и закончится…

Т’келл внимательно наблюдал за примархом, зная, что не стоит открывать рот, пока Вулкан не закончит говорить. Воздух кузни смягчал жару, а полумрак добавлял значимости словам властелина Ноктюрна. В воздухе витал приятный запах пепла и нагретого металла, но звуки ударов молота о наковальню стихли: кузнец прервал свою работу.
— Я не могу понять, что должно было твориться у него в голове, милорд. Мне приходилось видеть разрушения подобного масштаба и прежде, но обратить оружие против собственного мира с единственной целью уничтожить его… Мы отличаемся от своих прародителей, но я, по крайней мере, могу понять вашу мотивацию.
— Но не в этом случае? — спросил Вулкан. — Не в том, что касается порученного тебе задания?
— Я выполню свой долг, примарх, — немного настороженно ответил Т’келл, словно не желая вызвать у Вулкана мысль о непослушании.
— Но ты не понимаешь причины.
Т’келл признался: Не понимаю. Не в этом случае.
Вулкан откинулся на спинку кресла. Оно представляло собой кусок горной породы, приобретшей очертания фигуры самого примарха за те долгие часы трудов над артефактами, которые создавались при помощи унаследованного от Императора мастерства. Один особенно великолепный, недавно законченный образец лежал на верстаке. Молот был подлинным произведением искусства, и, в сравнении с красотой этого оружия, собственные работы казались Т’келлу ничтожными.
Вулкан заметил восхищение сына.
— Ты знаешь, почему мой отец сотворил всех своих сыновей разными? — спросил он.
Т’келл покачал головой. Его боевой доспех в ответ загудел и заскрипел. Магистр кузни выковал его сам, и броня была также превосходно выполнена, как и любое другое боевое облачение из керамита и адамантия в XVIII Легионе. Обычно доспех венчал шлем в виде головы дракона, но Т’келл не допустил бы и мысли надеть его при разговоре с повелителем. Примарх всегда настаивал на том, чтобы смотреть в глаза своим воинам, и ожидал того же в ответ. Он отчитал бы магистра кузни, если бы тот спрятался за ретинальными линзами.
— Я даже не могу осмелиться понять глубины замысла Императора или его колоссальный интеллект, — покорно сказал Т’келл.
— Конечно, нет, — ответил Вулкан без всякого высокомерия. — Полагаю, это было частью его замысла в отношении галактики. Хотя я знаю, что мой брат Феррус не согласился бы, каждый из нас играет важную роль. Жиллиман — политик, государственный деятель. Дорн — хранитель дома моего отца, а Русс — послушный долгу страж, который следит за нашей верностью.
— Верностью?
Вулкан холодно улыбнулся.
— Шутка, которая больше не смешит.
— А Кёрз? — спросил Т’келл. Его жажда знаний была следствием обучения на Марсе.
— Какова его роль?
Лицо Вулкана потемнело.
— Необходимость. По крайней мере, мы когда-то так считали.
Марс был причиной возвращения Вулкана на Ноктюрн и короткой встречи с магистром кузни. Пополнение запасов Механикумом было недостаточным, и примарх был вынужден направить часть флота на один из надежных пунктов снабжения — свой родной мир. То, что Т’келл находился в крепости-луне Прометея, было как нельзя своевременно.
— А Гор и вы? — не отставал магистр кузни, его страстное желание понять боролось с правилами приличия.
Вулкан пошел ему навстречу.
— Хотя в глазах отца мы и были все равны, однако Гор был лучшим из нас. В присутствии Императора я всегда чувствовал себя ребенком. Этот феномен тяжело объяснить тому, кто никогда с ним не встречался. У моего брата была… такая же особенность, несомненная харизма, благодаря которой ты вслушивался в каждое его слово и безоговорочно верил. В прошлом ни один из нас не сомневался в абсолютной верности Гора, иначе мы бы осознали, насколько опасной была его сила убеждения.
— Его ролью было лидерство, и когда-то я бы последовал за ним куда угодно. Но этот пьедестал пал и его не восстановить. Что касается меня… — Вулкан безрадостно рассмеялся и, раскинув руки, указал на кузню и расположенное за ней хранилище. — Я оружейник своего отца, но не такой, как Феррус или Пертурабо, я специализируюсь на уникальном.
Взгляд Т’келла переместился к огромным дверям хранилища, которые занимали большую часть задней стены, и воин вспомнил многие названия и формы артефактов.
— Как этот молот? — спросил легионер, указав на верстак.
Вулкан повернулся и посмотрел на оружие. На миг он задумался, проведя рукой по бойку Несущего рассвет, рукояти, переплетенной шкурой дракона, драгоценным камням и таинственному устройству, которое поместил в головке рукояти.
— Это лучшее, что я когда-либо создал, — сказал он магистру кузни, — но оно никогда не предназначалось мне. Я выковал молот для своего брата, для Гора, и это еще одна причина для того задания, которое я должен поручить тебе.
Вулкан убрал руку с молота, продолжая смотреть на него.
— Это было после Нострамо и Улланора. Я собирался преподнести Несущий рассвет в ознаменование достижений Луперкаля. С помощью Джагатая мы схватили и усмирили Кёрза. Ты должен понять, мой сын, ничего подобного прежде не случалось. Для примарха поступить так, как Кёрз, сделать то, что он сделал…
Примарх покачал головой.
— Это было немыслимо. Но у моего брата было решение.

— Переделай его, — Гор произнес это гордо и с таким энтузиазмом и решительностью, что Повелитель Змиев вышел из задумчивости.
Доспех Гора — «анатомическая» броня в светлом, как слоновая кость и черном, как смоль цветах — придавал ему блестящий вид. Облачение было столь великолепным, что даже у великого кузнеца вызвало зависть.
Луперкаль и Вулкан были наедине в покоях Гора на борту «Мстительного Духа». Пока повелитель Лунных Волков говорил, примарх Саламандр хранил почтительное молчание. Они пили хмельной отвар родом с Хтонии. Вулкан не знал его названия, но оценил крепость напитка.
Примарх взболтал жидкость, наблюдая за получившейся крошечной воронкой, словно в ее глубинах мог находиться искомый им ответ.
Вулкан поднял глаза, привычно светившиеся в затененных личных покоях Гора.
— Скажи мне как, ведь никто не желает этого больше меня.
— Мы можем перевоспитать нашего брата.
Впервые риторика Гора оказалась бессильной перед Вулканом, который, сидя в тени, как никогда выглядел отчужденным. Покои первого примарха были функциональными, но при этом благоустроенными, даже роскошными. В оуслитовом камине ревело пламя. Вулкан был уверен: Гор разжег его, чтобы гость чувствовал себя уютно. Вместо этого Владыка Змиев сторонился света и тепла пламени, размышляя, почему не отказался от этой встречи, как это сделал Джагатай. Тем не менее, пламя в камине порой притягивало его взгляд.
— После этого, — сказал Вулкан и в гневе ткнул пальцем в пустую тьму, указывая на облако атмосферной пыли, которая некогда была Нострамо. — Как?
Гор улыбнулся, всем своим видом демонстрируя уверенность в действенности плана. Надо было только убедить в этом Вулкана.
— Каждый из нас возьмет его под свое крыло, обучит, — он жестикулировал обеими руками, изображая следующую часть своего плана. — Превратит его из грубого инструмента, которым он сейчас является в оружие, которым ему необходимо быть.
Вулкан нахмурился, думая об облаченном в ночь пленнике и сомневаясь в благоразумности предложения брата.
— Подумай об этом в следующем ключе, — сказал Гор, не утратив и доли оптимизма. — Ты — оружейник с большой буквы. Кёрз — незакаленный клинок, требующий заточки лезвия. Переделай его, как ты бы переделал сломанный меч, Вулкан.
Гор сказал это с блеском в глазах и такой уверенностью, что она передалась Вулкану.

* * *

— Я поверил ему, — сказал Вулкан, вернувшись в настоящее. — Кёрз был изолирован от основных сил своего Легиона, в надежде, что вдали от пагубного влияния Нострамо, сможет измениться. Я должен был взять его к себе первым, затем Дорн… как только исцелится.
— Исцелится?
Магистр кузни встретился взглядом с Вулканом и увидел в нем печаль.
— Кёрз пытался убить Рогала.
Услышав это признание, Т’Келл выругался про себя.
— Преторианца Терры?
— Другого я не знаю, — ответил Вулкан. — Чтобы план Гора сработал, жизненно важным было восстановить отношения между Дорном и Кёрзом. Но после Хараатана я понял, что мы заблуждались. Я не знаю, кому следующему Гор собирался передать Кёрза, но до этого не дошло. Требования Великого крестового похода и его новое назначение магистром войны удерживали его вдали. Я не смог присутствовать на Улланорском Триумфе, поэтому не видел Луперкаля лично с самого Нострамо. Мы несколько лет не общались, но я знал, что должен переговорить с ним о Кёрзе. Я видел, что у того на душе. Там царили кошмар и боль. Я жалел брата, ненавидел не его, но совершенные им деяния; опасался того, что он мог сделать и кем стать, если его не остановить.
— Я общался с Гором при помощи литокастной проекции. До этого переговорил с вернувшимся на Терру Дорном, и мы пришли к общему мнению. Я по глупости решил, что Гор тоже согласится. Его приветствие было довольно теплым, но чуть более колким, чем прежде.

— Брат Вулкан, что это за дело огромной важности, требующее моего внимания и отвлекающее от крестового похода нашего отца, привело тебя ко мне?
Магистр войны стоял в окружении воинов на мостике своего флагмана, по краям гололитического изображения угадывался комплекс сенсориума и авгуров. Доспех Гора отличался от того, что он носил во время их последней встречи на борту «Мстительного Духа». Броня была перекрашена в сине-зеленый цвет его Легиона, недавно переименованного. В Сынов Гора.
— Оттенок высокомерия было сложно не заметить, — сказал Вулкан Т’келлу. — Не сомневаюсь, что это было сделано намеренно.
— Прошу прощения, брат, за то, что отвлекаю тебя от обязанностей, но я считаю, что дело настолько серьезное, что должно привлечь твое внимание.
Глаза Гора расширились, и у Вулкана возникло ощущение, что его брат издевается над ним.
— Должно? Что ж, тогда тебе придется как можно лучше изложить это дело, Вулкан, чтобы я решил для себя насколько оно серьезно.
Вулкана обеспокоил не просто тон магистра войны, а нечто более глубинное, скорее подразумеваемое, нежели открыто высказанное. Хотя за спиной Гора была различима всего лишь небольшая часть корабля, но этого было достаточно, чтобы заметить изменения. Частично были видны знаки, которых прежде не было, странные символы, значение и смысл которых Вулкану были не знакомы. Поначалу он решил, что это эмблемы ложи, так как именно Гор инициировал ее традиции в Легионах. Несмотря на старания брата, Вулкан отказался от них. При наличии собственной Прометеевой веры Змиев подобные обязывающие ритуалы были излишними.
Но то, что он увидел, не показалось целиком относящимся к культуре лож. Там было что-то еще, что-то непостижимое…
— У меня было ощущение, что облик моего брата приняло другое существо, — пояснил Вулкан. — Но даже со всеми обычными атрибутами этот облик был темнее того, что я знал.
— Вы решили, что он изменился? — спросил Т’келл.
— Больше, чем просто изменился. Я рассказал, что произошло на Хараатане: о помешательстве Кёрза, его суицидальных, нигилистических склонностях. Несмотря на странное поведение Гора, я ожидал, что он будет потрясен.
Вулкан прервался, стиснув зубы от воспоминаний.
— Но он засмеялся, — сказал нахмурившийся примарх, словно не веря собственным словам. — Я был зол и озадачен.
— Я не вижу в этом ничего смешного, брат, — сказал Вулкан, раздумывая, что же случилось с тем благородным воином, которым он когда-то восхищался. — Мы потерпели неудачу.
Веселье Гора сменилось серьезностью.
— Наоборот. Мы добились успеха.
— Я тебя не понимаю.
— Кёрза нельзя приручить. Он — необходимое зло, чудовище, которое поможет нам выиграть эту долгую войну и не замарать руки.
— Они так же замараны, как и его. Может быть не убийством, но преступной беспечностью, несмотря на полную осведомленность об одержимости Кёрза убийствами.
Гор наклонился вперед, его лицо заполнил зернистый гололит.
— Каждый генерал нуждается в оружии террора, инструменте, представляющем угрозу для самых стойких врагов. Ты отлично наточил наше, Вулкан. Из твоего рассказа выходит, что Кёрз превратил страх в клинок, которым я могу воспользоваться.
— Он не то оружие, которое мы должны использовать. Он невменяем, Гор. Ему нужна помощь.
— Он получил ее. От тебя. И я благодарен за нее, — Гор снова отклонился назад. — Есть еще что-нибудь?
— Я увидел что-то в Луперкале, — сказал Вулкан Т’келлу. — Что-то удержавшее меня от ответа. Из-за этого я не сказал о приготовленном для него подарке. Из-за этого я понял, что мои просьбы всегда будут оставаться неуслышанными. Есть оружие, которое не в тех руках слишком опасно.
Вопреки всему услышанному Т’келл по-прежнему умолял повелителя.
— Это не вы возглавили мятеж против Императора. Не вашу армию мы отправляемся покарать на Исстване. Вы не Гор.
Взгляд Вулкана блуждал по хранилищу.
— Почему для тебя так важно сохранить их?
— Потому, что это ваш труд и ваше наследие. Уничтожьте их, и галактика никогда больше не увидит ничего подобного.
— А будет ли это так ужасно, сын мой? В роли оружейника я создал арсенал, который может принести невообразимые страдания и смерть. Я не хочу подобного наследия.
— Тогда зачем их вообще было создавать?
Вулкан наклонился и положил руку на плечо Т’келла. Жест хоть и вызвал у магистра кузни ощущение незначительности, но в то же время был отеческим и подбадривающим.
— Потому что это было моим предназначением, ради которого меня и сотворил отец, и тогда я не считал, что кто-то из нас испорчен. Но из-за Кёрза и Гора я, к сожалению, изменил свое мнение. Среди нас оказался маньяк, трагическая ошибка воспитания над природой, которую я могу понять и принять. Луперкаль же рационален. Мало того, он намного лучше нас. Я открыто признаю: меня ужасает мысль, что он сознательно пошел на мятеж. Он — враг, с которым я не пожелал бы сражаться во всех смыслах, не только из-за нашего родства. И если мои труды, лежащие за дверьми этого хранилища, будут захвачены Гором… я не могу быть ответственным за это, Т’келл.
Вулкан поднялся, давая понять, что вопрос закрыт, и взял Несущий рассвет.
— Пойдем. Я покажу тебе, что необходимо сделать.
Вдвоем они пересекли задымленную кузницу и подошли к двери хранилища. Доспехи Саламандр отражали колышущийся свет печей.
Дверь была такой же огромной, как и склеп, и Вулкан воспользовался символом на своем доспехе, чтобы открыть ее. Маленький выступ скользнул в углубление на украшенной поверхности двери. Оно было незаметным, и Т’келл догадался, что не нашел бы его без помощи примарха.
Один поворот, и пещерное пространство наполнилось глухим звуком работы шестеренок, шкивов и цепных устройств — это ожил старый механизм. Через несколько секунд дверь начала медленно, но неумолимо открываться. Она разошлась посередине, обе створки открывались наружу.
Когда щель стала достаточно широкой, Вулкан шагнул внутрь и повел Т’келла в хранилище.
Пройдя через узкое отверстие, Т’келл изумился толщине дверей и поразительному мастерству их конструкции. Несмотря на очевидное предназначение, двери были так же прекрасны, как и любое творение Вулкана. Феррус Манус на его месте сделал бы двери холодными и уродливыми. Непроницаемыми, надежными, но абсолютно безвкусными.
Если Повелитель Железа был кузнецом, то Вулкан мастером. По крайней мере, Т’келл в это верил.
— Ты первый и единственный из моих сыновей, кто видит это хранилище, — сказал Вулкан. — Его стены хранят каждый артефакт, когда-либо созданный мной.
Пробормотав команду, Вулкан зажег жаровни в помещении. Мерцающий свет факелов окрасил содержимое хранилища в темно-коричневый и багровый оттенки, наполнив каждую нишу тенью. Осветилась только небольшая часть тех чудес, что создал примарх.
Т’келл узнал некоторые, вспомнив их имена.
Обсидиановая колесница.
Вермилионовая сфера.
Свет уничтожения.
Некоторые были созданы в виде обычных клинков; другие были более крупными и сложными механизмами. И у всех были имена.
Как часто говорил Вулкан: имена обладают властью. Назвать предмет означало придать ему индивидуальность, значение. Враг не боится человека с мечом, но тот, кто владеет Клыком Игнарака, заставит его призадуматься. Подобные моменты были важны для Владыки Змиев и входили в его учение.
— Такие чудеса… — прошептал Т’келл, едва способный осмыслить поразительные труды примарха.
Вулкан поставил Несущий рассвет среди других сокровищ и потянулся было за копьем, но остановился, так и не обхватив древко. Излюбленным оружием примарха были меч и копье, Громогласный был уничтожен раньше, в ходе Великого крестового похода.
— Надеюсь, ваша нерешительность вызвана тем, что вы поменяли решение, примарх, — осмелился сказать пришедший в себя Т’келл.
— Нет. Артефакты необходимо уничтожить. Я отправляюсь на Исстван, поэтому не могу сделать это лично, следовательно, это сделаешь ты, Т’келл.
— Тогда, в чем дело, примарх?
Вернув копье на свое место, Вулкан взял Несущий рассвет.
— Я решил, что выбрал не то оружие, но вот это кажется верным, — сказал он. — Подходящим. Возможно, оно станет орудием просвещения моего брата.
Т’келл в отчаянии взглянул на артефакты, готовый на все, чтобы сохранить наследие своего повелителя.
— Примарх, молю вас, — обратился он, опустившись на одно колено. — Пожалуйста, не просите меня сделать это. По крайней мере, сохраните хоть что-то.
Вулкан посмотрел сначала на магистра кузни, а затем на содержимое хранилища.
— Здесь находится оружие, которое может уничтожать миры, мой сын…
— Или же спасать их от уничтожения, — ответил Т’келл, глядя снизу вверх на повелителя, — в правильных руках.
— Моих? — спросил Вулкан, встретившись с умоляющим взглядом легионера.
— Да! Или же лорда Дорна, Жиллимана. Даже Русса!
Вулкан на миг задержал взгляд на Т’келле, затем отвернулся.
— Поднимись, магистр кузни. Мои сыновья не будут молить меня на коленях.
Т’келл услышал в голосе Вулкана рык и на мгновение подумал, что перешел за рамки дозволенного.
— Я вынужден, примарх.
— Ну хорошо.
— Милорд?
Вулкан повернулся к нему.
— Я сказал «ну хорошо». Кое-что должно остаться. Если уничтожу все, значит, я расстался с надеждой и не считаю, что в моих братьях осталась верность и честь. Я не пойду на это.
Т’келл заметно расслабился от слов примарха.
— Ты не отправишься в систему Исстван, Т’келл. Теперь твое место здесь: на Ноктюрне и Прометее.
— Но, примарх…
— Не противься мне во второй раз, — предупредил Вулкан. — Я не настолько терпим.
Саламандр склонил голову, демонстрируя раскаяние.
— Ты станешь отцом кузни и хранителем артефактов.
— Отцом кузни? — спросил Т’Келл, нахмурившись. — Разве я не ваш магистр кузни, повелитель?
— Конечно. Легионер может выполнять несколько обязанностей, Т’Келл. А теперь я возлагаю на тебя и эту, как прежде доверил хранилище
— Какую обязанность, примарх? Назовите, и она будет выполнена.
— Быть стражем. Поклянись, что будешь защищать эти артефакты, а если со мной что-то случится, сделать все, чтобы спрятать подальше от тех, кто будет искать их ради злых целей.
Т’Келл живо отдал честь.
— Клянусь, лорд Вулкан.
— Хорошо. Оставь на свой выбор семь, но только семь. По одному на каждое наше царство на Ноктюрне.
— Здесь их тысячи, примарх. Как я смогу…
— Верно, так и есть, — перебил его Вулкан, прикрепив молот к поясу и потянувшись за перчаткой. Плащ из чешуи дракона Кесаря уже был повязан вокруг широких плеч. — Семь, отец кузни, это приказ твоего примарха.
Он направился к выходу, полностью сосредоточившись на расплате с Гором.
— Я отправляюсь на соединение с флотом Ферруса, — сказал он Т’Келлу. — Выполни поручение до моего возвращения.
Вулкан вышел, отправившись в космопорт и оставив Т’келла одного.
Отец кузни рассматривал содержимое хранилища, пытаясь осмыслить стоящую перед ним невыполнимую задачу.
— Семь…

Роб Сандерс
РУКИ ИМПЕРАТОРА

По просторным коридорам Императорского Дворца разливалось громкое эхо ритмично звенящих доспехов. Под слаженный лязг керамита и золота по священным залам целеустремлённо шагали рыцари-пехотинцы Легио Кустодес. Это был звук спокойной необходимости — бдительности, благородства и верности.
Щит-капитан Энобар Стентонокс уже долгое время был частью этой бдительности. Но сегодня всё по-другому. Сегодня он чувствовал, как его сердце бьётся в том же ритме, что и походный шаг. Сегодня он впервые несёт караул во Дворце. В течение двадцати четырёх часов безопасность Императорского Дворца — а значит и самого Императора — находится в руках Стентонокса.
Величественный Дворец значил для каждого человека что-то своё — он был гораздо большим, чем простым шедевром из камня и крови. Для Кустодианской Гвардии он был охраняемым святилищем и протекторатом. Для примарха Рогала Дорна бастионом, который нужно укрепить. Для армии послов и чиновников Администратума, кишевших в его залах, он был сердцем человеческого правительства. Для триллионов граждан Древней Терры и иных планет, он был центром известной галактики. Как дежурный магистр караула, Стентонокс должен учитывать все эти разнонаправленные роли, защищая Императора за могучими стенами Дворца.
Поступь щит-капитана была широкой от гордости и тяжёлой от церемониальных доспехов. Но не только из-за них, а ещё и от непосильного бремени обязанностей. Грохочущие шаги кустодия разносились по парадному залу Бельведереон, и он посмотрел на мраморную статую Императора. Повелителя Человечества изобразили в метафорическом стиле: во время Декларации Единства Он взвалил себе на плечо круглую Терру. На мгновение Стентонокс позволил себе поблажку сравнить Его честь и бремя со своими.
Когда Энобар достиг колоннады Симулакруа в огромном зале, он зашагал в ногу с группой кустодиев, которые быстро шли по сводчатой колонной галерее. Архитектурное оформление парадного зала захватило всё громадное пространство и многие герои Объединительных Войн — в том числе и из личной охраны Императора — были увековечены на каменных колоннах. Один из этих гигантов присутствовал здесь и воплоти, возглавляя группу, присоединившуюся к Стентоноксу.
Константин Вальдор.
Верный терранец, капитан-генерал Легио Кустодес и глава охраны Императора Человечества шагал по высоким коридорам укреплённого дворца своего повелителя. Свет жаровен ярко блестел на позолоченной боевой броне, а красная мантия символизировала пролитую им кровь на защите Императора.
Стентонокс подозревал, что в ближайшем будущем её прольётся ещё больше.
Справа и слева Вальдора сопровождали воины Ареской Гвардии, ближайшим к Стентоноксу был страж-секьюритас Юстиниан Аркадий. Дворец был обширным и огромным, словно небольшой континент, и где располагался итинерарий капитан-генерала, знали совсем немногие. В их число входил и магистр караула. Сейчас итинерарий находился в Верхнем районе, и щит-капитан ожидал встретиться с командующим для утреннего доклада именно там. За ними подобно стене из кованой бронзы следовал дредноут кустодиев Индемнион, эхо от его тяжёлой гидравлической поступи угрожающе разносилось по коридору. Древний корпус украшали почётные щиты чести и орденские ленты за заслуги на службе Императору.
Несмотря на ранний час, капитан-генерал улыбнулся Стентоноксу, хотя тот сомневался, что в последние дни Вальдору довелось побывать в своих личных покоях.
— Это твоя первая стража во Дворце?
— Да, капитан-генерал, — подтвердил Энобар.
— Что ж пожелаю тебе, чтобы всё прошло спокойно. Хотя это редкость.
— Если вы можете дать совет, капитан-генерал, то буду рад к нему прислушаться.
Глава кустодиев добродушно усмехнулся:
— Не стоит слишком строго следовать правилам и формальностям. Обычно все планы летят к чертям уже на второй час. Относись к официальному соблюдению наших обязанностей так, словно они высечены в камне — но не на простой плите, а на недавно извергавшейся горной породе. Каждый день приносит новые вызовы, которые проверяют наши процедуры, новые извержения, которые изменяют холодную уверенность в ритуалах и приказах на случай стремительно изменившейся ситуации. Ты должен уметь, как приспосабливаться, так и стоять на своём. И знай, чаще всего сегодня ты будешь говорить “нет”. Остались вопросы, щит-капитан?
— Нет, главный кустодий.
— Тогда продолжим утренний доклад.
Пока Стентонокс обсуждал с командующим планы на день, а Аркадий заполнял бумаги, его мысли перескакивали с одного важного вопроса на другой. Даже утром уже набралась целая куча проблем, имевших отношение к его служебным обязанностям, каждая из которых в приоритетном порядке требовала пристального внимания дежурного магистра караула. Работы военного инженера привели к защитным уязвимостям в Визанской стене. Из Старой Эфиопии возвращался один из аурициев или золотопосланников Вальдора — Абхорсиакс. Глава кустодиев направил его туда, чтобы разобраться в трудовом конфликте между Данакильским горнопромышленным конгломератом и ульем Абиссин. Требовалось внести изменения в недавно опробованных защитных ротациях в Долоритских счетверённых бастионах. Консулы Коллегии Титаники просили разрешить провести во Дворце крестный ход с участием недавно построенного “Владыки войны” “Vigilantia Victrum”, главный кустодий почти не сомневался, что их запрос уже успели отклонить в комитете. Документы, рекомендации и пикт-файлы ещё от примерно сорока помощников послов необходимо было завизировать печатью Вальдора. По понятным причинам с Марса не поступила партия боеприпасов, но по расписанию не прибыл и точно такой же груз с мира-кузни Фаэтон. Флот орбитальных мониторов Легио Кустодес уже давно нуждался в инспекции. Верховный начальник военной полиции Адептус Арбитрес просил об аудиенции, чтобы обсудить угрозу нескольких бунтарских поползновений, а также недавний инцидент с надоедливым гражданином, который на уличном уровне Дворца выстрелил в барбакан, только для того чтобы погибнуть от ответного огня рыцаря-пехотинца кустодиев, который там дежурил. Охотники на ведьм Безмолвного Сестринства собирались обсудить состояние невидимой защиты Дворца — духовные меры безопасности Императора. Помимо этих трудных вопросов на плечи главного кустодия и исполнявшего обязанности дежурного магистра караула Стентонокса легло бремя ещё нескольких десятков менее значимых встреч и консультационных собраний. К тому времени как щит-капитан закончил утренний доклад, их стало ещё больше.
— Спасибо, — сказал ему Вальдор. — Что-нибудь ещё осталось, Аркадий?
Пока страж-секьюритас проверял списки, группа приблизилась к высоким караульным воротам. Сводчатая перегородка была поднята и словно рок нависала над двумя аквила-терминаторами. Переборки были одним из многочисленных усовершенствований, которые Рогал Дорн велел возвести во Дворце. Все великие замыслы и архитектурные шедевры предстояло приспособить к новой реальности: высокие украшенные орнаментами арки равномерно расположенные в магистральных коридорах превратились в трёхслойные баррикадные заграждения, которые опустятся, если враг прорвётся за стены, и замедлят его продвижение по Дворцу.
Часовые низко поклонились — хотя в тактических доспехах дредноута им было трудно это сделать — и коснулись шлемами церемониальных алебард. Как только капитан-генерал, страж-секьюритас и магистр караула прошли мимо, они снова выпрямились во весь свой внушительный рост и продолжили нести молчаливую стражу подобно горгульям.
У Аркадия остался только один пункт повестки дня — отчёт, который запросил Стентонокс.
— Драконический этап Кровавых Игр почти завершён, — сообщил ему Аркадий, и Вальдор одобрительно кивнул. Разведка докладывала, что угроза безопасности непрерывно возрастает и командующий удвоил постановочные проверки, направляя лучших Легио Кустодес на защиту Дворца. Страж-секьюритас изучал как неудачные, так и почти успешные попытки, предвосхищая вероятные вражеские стратегии и анализируя меры безопасности Императора. Из-за всех происходящих в галактике проблем Вальдору приходилось всё чаще иметь дело с реальными, а не гипотетическими угрозами. У главы кустодиев оставалось всё меньше времени для тактических ритуалов. Стентонокс добился относительного успеха в прошлом раунде Кровавых Игр и его повысили до щит-капитана. Также он сумел привлечь интерес командующего к новым изменениям. Так это и работало.
— Были неожиданности? — спросил Вальдор.
— Иренштейна перехватили в улье Персеполь, — подтвердил Юстиниан. — Возникли некоторые проблемы с целым участком арбитров. Никатор был захвачен одним из наших десантно-штурмовых кораблей во время погони на Кавказе. Серводрон обнаружил Инократа, пока наносил на карту часть древней канализации под Дворцом. В Четвёртом районе Цезарион устроил пожар и Геш сумел проскользнуть мимо чёрных стражей и рыцарей-пехотинцев, которые покинули сторожевые пункты в висячих садах. Но они оба провалили изометрику в Кантика-Консентрика на Восточном барбикане. Боюсь, они действовали сообща, что запрещено правилами Игр.
— Враг не будет играть по нашим правилам, — ответил Вальдор. — Что думаешь, Стентонокс?
— Непросто привлечь союзника на столь долгое время, — предположил щит-капитан.
— Вот именно, — согласился Вальдор.
— Поэтому я предпринял необычное решение и одновременно наградил их и наказал.
Главный кустодий рассмеялся:
— Калибос?
— Забрался по Максимиллианской стене, которую в наших отчётах отметили, как слабое звено, — сообщил страж-секьюритас.
— Ты не ей воспользовался во время своего проникновения? — спросил Вальдор Энобара.
— Эспартской стеной, повелитель.
— Нелёгкий подъём.
— Специально усложнённый. Скоро должен стать невозможным, — ответил щит-капитан, кивнув Аркадию и мысленно ставя перед собой ещё одну задачу на сегодня.
— Но Калибоса взяли?
Аркадий согласился:
— Правда, это было нелегко, четверо моих стражей находятся в инфирматории.
— А Зантини?
— Сумел проникнуть в Залы Экониума, замаскировавшись под представителя Техновиджианского Суверенитета, но его засекли новые частотные поля, спрятанные за флагами.
— Но они всё ближе, — признал Вальдор.
— То, что они почти справляются — честь для нас, — ответил Аркадий. — И с каждым циклом Игр мы узнаём всё больше об искусстве проникновения. Враги используют против нас наши слабости и самодовольство.
— Кто-нибудь из кустодиев заслуживает отдельного упоминания?
— Один, — ответил Аркадий Вальдору и щит-капитану. — Велизарий.
Стентонокс гордился тем, что знал всех кустодиев, с которыми служил, но некоторых он знал лучше, чем других. Велизария он почти не знал.
— Его генетические следы обнаружили синапсные модуляторы в Каспийском бассейне, — продолжил Аркадий, — Синай-Персиде и улье Саккара. Он ушёл далеко на запад от Дворца. Возможно, его приближению помешали недавние захваты.
Когда они подошли к рядам гигантских статуй в галерее Бронзовой Аркады, блестящие двери башни Гелиосикон распахнулись, впуская большой гравитационный экипаж с двумя пассажирами. Облачённая в серебряную броню и роскошные меха командресса Дьюсстра Эдельстайна выглядела разгневанной.
Изыскано украшенный полушлем скрывал плотно сжатые губы, изгибавшаяся защитная пластина носа достигала тёмных проницательных глаз. Рядом с ней стояла бритоголовая послушница-толкователь.
Как Сестра Тишины Эдельстайна была конфидантой и Тишайшей леди Кроле, и имела звание девы Рапторской Гвардии, которая размещалась в Первом районе Дворца. Её сёстры находились повсюду: молча присутствовали на встречах, стояли часовыми в залах и коридорах, мало чем отличаясь от своих коллег кустодиев. Пускай и по-своему, но её обязанности были похожи на обязанности Стентонокса. Отвечая за эмпирическую защиту от колдовских порождений и их агрессивной бестелесной разведки, воительницы Сестринства были желанным дополнением для сил охраны Дворца.
Но это требовало координации, а также обязательных встреч Эдельстайны и дежурного магистра караула. Стентонокс выбрал время и место, но ни то ни другое не соответствовало происходящему. Он ответил на её пристальный молчаливый взгляд кивком, но снова переключил внимание на главного кустодия.
— Похоже, Велизарий просто не хочет, чтобы игра закончилась, — заметил Вальдор.
— Но с другой стороны, кто хочет? Следите за его продвижением. Держите меня в курсе.
Аркадий кивнул:
— Спасибо, главный кустодий.
— И удачи тебе, щит-капитан.
— Спасибо, капитан-генерал, — ответил Стентонокс и отдал честь Вальдору, Индемниону и Ареским гвардейцам, которые направились дальше по бездонному коридору.
— Командресса, — пророкотал Энобар на всю галерею. — Что я могу для вас сделать?
Она показала руками в латных перчатках серию жестов, по скорости и настойчивости которых даже щит-капитан понял, что дело срочное. Из мягких губ послушницы донёсся перевод:
— Щит-капитан Стентонокс. Вы должны это увидеть.

Башня Гелиосикон была одной из самых высоких во Дворце. Её так назвали из-за вида, который открывался с неё на поднявшееся над разноцветной дымкой атмосферных загрязнений солнце. Луковичный минарет на её вершине мог похвастаться не только донжоном и сигнум-комплексом, но ещё и зубчатыми террасами, оборудованными как для декоративного наблюдения, так и зенитными ракетными комплексами.
Открыв бронзовые двери, Стентонокс вышел на первую террасу, его сопровождали Аркадий и обе женщины. Стоявший на посту кустодий быстро опустился на колено, когда рядом прошёл магистр караула, но поднялся, когда мимо проходили Эдельстайна и её помощница. Солнце сияло на их блестящей броне. Дьюсстра подала знак.
— Там, — произнесла послушница, указывая на юго-запад.
Щит-капитан проследил за её жестом и посмотрел над подёрнутым дымкой и истерзанным земляными работами Гималазийскими плато. Что-то появлялось из поблекших облаков. Что-то огромное.
Это могла быть только одна из гигантских орбитальных платформ Терры, которая проходила сквозь верхние слои атмосферы планеты и медленно, но верно, двигалась над горными вершинами. Все орбитальные платформы отличались друг от друга не меньше чем пострадавшие от безобразных технических усовершенствований и чудовищно разросшиеся ульи, ставшие домом для миллиардов жителей. Эта на взгляд Стентонокса была похожа на колоссальную расплющенную медузу. Огромная метрополия-платформа выглядела как зонт с ангарами небесных доков, стратосферными причалами и свисавшей под ними сквозь облака гравитационной двигательной колонне. По форме и очертаниям громадина напоминала “Арку”, или "Arcus" на высоком готике, одну из небольших орбитальных конурбаций.
А вот тревогу у щит-капитана вызвал тот факт, что целый рой летающих буксиров и трассировщиков, похоже, направлял и тянул чудовищную махину к Императорскому Дворцу.
Стентонокс и Аркадий переглянулись, одновременно понимающе и тревожно.
— Соедини меня с сигнум-комплексом, — приказал щит-капитан. Аркадий кивнул и быстро связался с часовым башни.
По зашифрованной вокс-частоте донёсся голос:
— Сигната-Гелиосикон — магистру караула.
— Говорит щит-капитан Энобар Стентонокс. Идентификатор — Тарантис, Алкион, три — пятьдесят — два, шестьдесят — четыре. Подтвердите.
— Подтверждаю, щит-капитан. Ждите.
— Гелиосикон. Я нахожусь на боевых террасах вашей башни и наблюдаю похожий на орбитальную платформу объект, который собирается нарушить воздушное и космическое пространство Дворца. Подтвердите мои наблюдения, пожалуйста.
— Подтверждаем, щит-капитан. Наблюдаем орбитальную платформу “Арка”, которая движется вектором Гималазия.
— Отставить, Гелиосикон нижний, отставить. У орбитальной платформы нет разрешения пролетать над Императорским Дворцом.
— У “Арки” есть разрешение, щит-капитан, — снова ответили из башни. — Специальный диспенсаториальный приказ Метакарп три-шестнадцать.
— Поясните специальный приказ, башня.
— Это код Легионес Астартес, — произнёс Аркадий. — Имперские Кулаки. Военный инженер или сам Дорн.
— Башня, говорит магистр караула. Почему меня не предупредили о происходящем? — Ответа не последовало. — Башня Гелиосикон, ответьте.
— Мы подбираем данные по вашему запросу…
— Отставить, — прервал их Стентонокс. — Немедленно соедините меня с главным на “Арке”.
— Слушаюсь, щит-капитан.
— Это ошибка, — стальным властным тоном пояснил Энобар Аркадию. — Упущение невиданного масштаба. Я хочу знать, почему оно произошло.
Дьюсстра Эдельстайна не сводила пристально взгляда с магистра караула, пока он ждал и смотрел как орбитальная платформа двигается сквозь облака километр за километром входя в воздушное пространство Дворца. Сначала Стентонокса соединили с адмиралом орбитального стратосферного порта, который ничем не смог ему помочь; затем по очереди со всеми губернаторами, инспекторами и берг-маршалами, которые заявили что управление платформой больше не в их компетенции. Затем уже сильно разозлившегося кустодия соединили с верховным комиссаром Данакильского конгломерата, который сказал, что “Арка” сейчас находится под их торговой юрисдикцией.
— Комиссар, — произнёс в вокс магистр караула, чётко и ясно выговаривая каждое слово. — Говорит щит-капитан Легио Кустодес Энобар Стентонокс. Мой прямой приказ — остановитесь. Ваш маршрут и присутствие в воздушном пространстве Дворца не согласованы с нами. Вы нарушили защитные протоколы и императу высочайшего…
— Башня Гелиосикон, — прервал его низкий и резкий голос, почти такой же, как и у самого Стентонокса. — Говорит капитан Имперских Кулаков Деметрий Катафалк. Я командую “Аркой” и нахожусь на её борту. Орбитальная платформа не остановится и не изменит курс. У меня приказ встать на якорь над Четвёртым районом, а точнее между внутренними и внешними стенами. Это приказы моего примарха и я не нарушу их. Проверьте свои протоколы, башня Гелиосикон. Проверьте свои протоколы.
— Аркадий? — мрачно спросил щит-капитан.
Страж-секьюритас снова начал переговариваться с часовым башни и сигнум-комплексом.
— Специальный диспенсаториальный приказ “Метакарп три-шестнадцать” разрешает “Арке” встать над Дворцом и предоставить миллионы рабочих Данакильского горнопромышленного конгломерата в распоряжение военного инженера Вадока Сингха для усовершенствования укреплений Дворца, — доложил Юстиниан. — Платформа останется, став мобильным домом для ввезённой рабочей силы.
Стентонокс покачал головой:
— Почему мы не знали об этом?
— Метакарп три-шестнадцать всё ещё остаётся в комитете. Видимо лорд Дорн форсирует строительство укреплений. С учётом сложившейся ситуации маловероятно, что примарху откажут, но в Администратор Примус подали протест и намечены слушания. Нас не поставили в известность, потому что три-шестнадцать ещё не вступил в силу.
— Кто подал протест? — спросил Стентонокс.
После дальнейших разъяснений страж-секьюритас ответил:
— Луна. Леди Кроле из Безмолвного Сестринства.
Оба кустодия повернулись к Дьюсстре Эдельстайне — командрессе не потребовался переводчик, она просто пожала облачёнными в броню плечами.
— Капитан Катафалк, — произнёс кустодий. — Говорит дежурный магистр караула Энобар Стентонокс. Нарушив воздушное пространство, вы подвергли Дворец и Императора недопустимому риску. У “Арки” нет права здесь находиться. Я призываю вас, капитан — прикажите буксирам увести орбитальную платформу с нынешнего курса.
— У Рогала Дорна нет времени на бессмысленную бюрократию, — резко ответил Имперский Кулак. — Доступ в воздушное пространство был запрошен. Проверьте свои протоколы. У меня есть разрешение моего примарха, а у него есть разрешение на укрепление Императорского Дворца. Таковы мои приказы.
— Я не могу позволить…
— Таковы мои приказы, — повторил Катафалк. — И я собираюсь следовать им. Это столь же неизменно, как встающее над горизонтом солнце. Поступай, как сочтёшь нужным, щит-капитан. “Арка” движется вектором Гималазия. Конец связи.
— Катафалк! — закричал Стентонокс, но Имперский Кулак уже отключился.
Энобар ничего не говорил несколько секунд. Аркадий и Эдельстайна молча смотрели на него, пока щит-капитан пристально разглядывал далёкую орбитальную платформу.
— Аркадий.
— Да, щит-капитан.
— Свяжись с Дамари Абрамагном на борту “Аэриакса”, — приказал Стентонокс. — Скажи ему, что мне нужны все доступные вооружённые скифы Легио Кустодес в боевой готовности над Четвёртым районом, вектор Гималазия.
Аркадий кивнул, но ничего не сказал.
— Думаешь это преждевременно?
— Нет, щит-капитан.
— Хорошо, потому что затем ты отправишь сигнал тревоги во Дворец. Приведи нас в боевую готовность “Ксанф”. Всех кустодиев, сестёр, стражников и… да, даже Имперские Кулаки должны занять позиции и ждать дальнейших распоряжений.
— Что насчёт главного кустодия?
— Доложи ему о боевой готовности и текущем положении, — ответил Стентонокс, чьи распоряжения превосходили его полномочия. — И попроси капитан-генерала встретиться со мной на зубчатых стенах, потому что именно он должен отдать эти приказы.

Снижавшаяся орбитальная платформа заслонила холодные лучи восходящего солнца. Уже успевшие ощутить прикосновение зари бастионы и башни Дворца снова погрузились во мрак. Террасы, парапеты и балконады заполонили служащие и посетители, встревоженные оповещениями о ситуации “Ксанф” и быстрыми перемещениями сил обороны Дворца. Очки, магнокуляры и перепуганные лица уставились в небеса на приближавшуюся исполинскую “Арку” и тройную линию оцепления из десантно-штурмовых кораблей Легио Кустодес.
Великолепные, сияющие золотом боевые скифы, стратобастия и гравитационные мониторы Легио Кустодес выстроились в небесах, защищая Дворец подобно стене. Боевой порядок выглядел агрессивно и впечатляюще. Корабли заняли позиции над трущобами и конурбацией, которые граничили с внешними укреплениями и обнесёнными стенами анклавами Дворца, и навели искусно украшенные орудия на “Арку”.
Но колоссальный размер орбитальной платформы переводил её в категорию мишеней совсем другого уровня. “Арка” быстро и неумолимо сближалась с неподвижной линией скифов. Над собравшимися на зубчатых стенах толпами разнёсся хор испуганных голосов.
С взлётной палубы “Аэриакса” Стентонокс смог внимательно рассмотреть платформу. Щит-капитан шёл вместе с главным кустодием к скифу, предоставив Аркадию заботу о боевой готовности Дворца. Константин Вальдор провёл с Деметрием Катафалком гололитическую конференцию длиной всего в несколько минут, но и их ему хватило, чтобы прийти в бешенство. Заявления о взаимном уважении и братстве быстро скатились к спору о том, что лучше соответствует безопасности Императора. Катафалк утверждал, что слово его примарха нерушимо. Вальдор напомнил капитану, что Имперские Кулаки желанные гости на Терре, но безопасность Повелителя Человечества — и Императорского Дворца — является главной заботой Легио Кустодес. Гнев взял верх над мужчинами, которые должны были быть выше таких мелочей. Оскорбления сорвались с благородных губ. Посыпались взаимные угрозы. Обещания наказания.
— Он снова прервал связь, повелитель, — доложил палубный слуга, когда соединение оборвалось.
— Чёртовы Легионес Астартес и их самонадеянная гордость, — кипел от ярости Вальдор. — Не будь они столь наглыми, нам бы вообще не пришлось укреплять Дворец.
— Вот именно, главный кустодий, — согласился Стентонокс.
— Никакая служба, даже во имя Императора, не должна нести Императору угрозу.
— Да, повелитель.
— Это — безумие, — прошептал Вальдор почти про себя. — Навязанное нам безумие. И его необходимо остановить.
— Ваши приказы, капитан-генерал?
Вальдор стоял на взлётной палубе “Аэриакса. Небо исчезло. Его затмила “Арка”, её стратосферные причалы, небесные доки и палубы тянулись над головой, заслонив обзор.
— Буксиры и вспомогательные суда? — спросил командующий.
— У меня есть десантно-штурмовые корабли, чтобы сбить их или взять на абордаж, — ответил Энобар. — Но, честно говоря, по инерции платформа всё равно встанет над Четвёртым районом.
— Тогда не будем тратить на это время. Что решил, щит-капитан?
— Перенастроив и изменив ход гравитационных двигателей, мы замедлим платформу, а затем остановим.
Вальдор серьёзно кивнул. Никто на взлётной палубе не произнёс ни слова, пока главный кустодий оценивал все риски. Решение далось ему нелегко, но приняв его он продолжил смело и с мрачной уверенностью:
— Щит-капитан?
— Да, сэр?
— Захватить платформу.

Лениво поблескивая золотыми бортами, гравитационные штурмовики покинули пусковые платформы кораблей Легио Кустодес. Сохраняя величественный боевой порядок, они направились к огромной колонне с гравитационными двигателями и начали снизу приближаться к орбитальной платформе. Через орудийную амбразуру транспорта Стентонокс видел, как тысячи рабочих с ужасом наблюдают за происходящим с выступавших обзорных палуб. Щит-капитан мог только представить охватившее обычных людей смятение, когда в небесах сошлись вызывавшие благоговение слуги Императора.
Он предпочёл бы действовать более прямолинейно, но не мог рисковать, подводя штурмовики ближе. Мощные инверсионные поля, образовавшиеся вокруг гравитационных двигателей и суспензорных стабилизаторов, нарушат полярность силовых установок их кораблей. Магистра караула предупредили, что атакующие скифы могут в прямом смысле упасть с неба, поэтому выбрали более безопасное, хотя и менее удобное место стыковки. Легио Кустодес предстоит пройти через палубы генераториума и силой захватить инженерную секцию на вершине колонны.
— Кустодий, — обратился Энобар к Гасту Долорану, старшему сержанту его Катафрактов. — Отправь капитану Катафалку мои наилучшие пожелания и сообщи ему, что я намерен открыть огонь по “Арке”. Передай ему, что ради безопасности Кулаков ему нужно вывести их из промежуточных отсеков и платформ рядом с двигателями.
— Есть, сэр, — донёсся голос Долорана из глубин позолоченного терминаторского доспеха.
Перед Стентоноксом стояла почти невыполнимая задача — на орбитальной платформе ему придётся использовать и опыт долгих лет боевых тренировок, и дипломатию. Константин Вальдор приказал захватить “Арку”, но щит-капитан прекрасно понимал, что в наступившие времена недоверия и смуты он не может допустить гибели воинов VII легиона над Императорским Дворцом. Как продавшийся боксер, вступивший в схватку, он вынужден наносить удары.
Но в отличие от боксёра он всё же должен победить. Победить быстро и бесповоротно.
Будущие события представлялись логистическим и дипломатическим кошмаром. У щит-капитана заболела голова от подсчёта вариантов.
— Орбитальная платформа не отвечает, сэр, — доложил Гаст.
Энобар кивнул:
— Скажи капитану Амбрамагну, что он может открыть огонь.
— Есть, сэр.
— И если можешь, свяжись с нашими атакующими кораблями.
— Сделано, щит-капитан.
— Кустодии, говорит магистр караула. Нам предстоит сложное дело, дело которое как я ожидаю, вы выполните с привычной точностью и решимостью. Космические десантники на борту “Арки” — наши союзники, но они превысили свои полномочия. Это стало нашей проблемой, и мы должны утвердить верховную власть Императора Человечества даже среди его самых верных слуг. Если потребуется, мы применим силу. Капитан-генерал приказал захватить орбитальную платформу. Так и будет, но выполняя его распоряжение, вы никого не убьёте. Никаких убийств. Это — мой приказ. Я призываю соблюдать боевые приличия. Имперские Кулаки — наши товарищи по оружию и я объявляю их decora-intelligenta. После завершения инцидента их допросят и выслушают их ответы, но оставят в живых. Правда, считая их жизни неприкосновенными, вы не должны также думать об их крови. Гордость требует наказать виновных. Мы можем сломать их, но не должны убить. Галактика повидала уже достаточно таких исходов.
— “Аэриакс” открыл огонь, щит-капитан, — доложил сержант Долоран.
— Ждём, — приказал по воксу Стентонокс. — Десять секунд.
Из орудий скифов и десантно-штурмовых кораблей вырвался шторм огня, сокрушив металлический корпус двигательной колонны.
Толстые лучи и взрывы превратили палубы генераториума в водовороты света, звука и перекрученного металла. Стрелявшие стремились не повредить ни одну из важных систем, которые отвечали за полёт платформы. После обстрела корабли Легио Кустодес прошли сквозь поверхностные щиты и обломки надстройки.
“Арка” не была военным объектом, и на ней отсутствовало защитное вооружение, но атмосферные шлюзы и толстый металлический корпус мешали продвижению атакующих. Приказав открыть огонь, Стентонокс избавился от этой помехи.
— Кустодии, высаживаемся.
Медные двери штурмовика заскользили в стороны и открылись. Рыцари-пехотинцы, кустодии и аквила-терминаторы вступили в огненный ад разрушенных палуб. Отблески пламени превратили воинов в ослепительные золотые фигуры, которые шагали среди обломков, задевая высокими шлемами потолок, уверенно отшвыривая копьями мусор со своего пути, и формируя боевой порядок.
— Построение “Дракон”, — приказал Стентонокс.
Оставив разрушенный генераториум и начав продвижение по узким коридорам двигательной колонны, захватчики построились полушилтроном: рыцари-пехотинцы шли пригнувшись за толстыми позолоченными щитами, а отделения гвардейцев-кустодиев нацелили болтеры силовых алебард над наплечниками товарищей. Между ними заняли позиции кустодии в терминаторских доспехах “Катафракт”, вооружённые длинноствольными инсинираторами, украшенными аквилой. Такое построение не только предоставило наступавшим стену щитов, но также расширяло стену пламени против возможных защитников.
Двигаясь со своим командным отделением по генераторному комплексу, Стентонокс через Гаста приказывал соблюдать осторожность, а сержант Мемнон координировал наступление.
— Есть что-нибудь? — спросил щит-капитан. Потребовалось несколько секунд, чтобы получить ответы от передовых групп, рассеявшихся по ближайшим палубам.
— На ауспике чисто, — доложил Долоран. — Ничего не обнаружено.
Энобар проворчал — всё складывалось или слишком хорошо или слишком плохо. Возможно, после начала воздушного штурма и высадки на платформу у Деметрия Катафалка поубавилось уверенности, хотя Стентонокс в этом сомневался. Имперские Кулаки — эксперты осадных боёв, и даже за столь ограниченное время они вполне могут организовать крепкую оборону. Узкие коридоры генераториума предоставляли определённое стратегическое преимущество, а Катафалк, если бы захотел смог бы выставить миллионы мирных граждан между собой и кустодиями. Но судя по пустым проходам и инженерным секциям, он решил пойти другим путём.
По мере продвижения беспокойство щит-капитана росло. Взорвав вход, они беспрепятственно шли по тихим палубам и преодолели уже половину пути. Даже если Деметрий внял его вежливому предупреждению и вывел всех из внешних секций, то к нынешнему моменту Энобар ожидал встретить хоть какое-то сопротивление. В этом случае они завершат задание за несколько минут, и “Арка” намертво встанет на якорь.
Кустодий лихорадочно соображал. Что-то здесь не так.
Он подумал о Деметрии Катафалке, который оказался в такой же непростой ситуации, как и сам щит-капитан. Имперский Кулак желал увидеть кровь лоялистов на своих руках ничуть не больше, чем Стентонокс. Как и Энобар он счёл конфликт дипломатическим кошмаром, возможно, он тоже запретил своим воинам убивать. Захватить орбитальную платформу при таких условиях нетривиальная задача. Как…
— Капитан Катафалк передаёт наилучшие пожелания, сэр, — прокомментировал входящий сигнал сержант.
— Соедини нас, — приказал Стентонокс, когда отряд заходил в технический отсек.
— Щит-капитан. — Суровый голос Имперского Кулака эхом разнёсся в высоком шлеме кустодия.
— Капитан.
— Я отвечаю любезностью на любезность. Выводи своих людей из технического отсека. Немедленно.
— Деметрий, подожди, — крикнул Энобар, но по шуму статических помех понял, что капитан прервал связь.
Пока с каждым шагом облачённых в броню ног они приближались к цели, Стентонокс пытался поставить себя на место Катафалка. Как бы он остановил наступление кустодиев, не прибегая к кровопролитию? Щит-капитан замедлил шаг. Визор шлема уставился на палубу.
— Старший сержант…
— Слушаю, щит-кап…
Вверху и внизу раздались взрывы. Скорее всего, это были сейсмические заряды, которые перевозили наёмные рабочие для карьерных работ военного инженера. Их установили по периметру несущих конструкций палубы и на обшивке пола.
Металл стонал. Балки ломались. Послышались вторичные взрывы.
Шесть этажей инженерного отсека, по которым двигались группы кустодиев, просто выпали из орбитальной платформы.
Время рассчитали идеально. Вся конструкция из ферм, настилов и промышленного оборудования медленно, но неуклонно начала падать. Не осталось времени ни для приказов, ни для вокс-сообщений.
Как только крепления палубы сломались, и смявшийся потолок начал падать прямо на него Стентонокс подавил все инстинкты и бросился навстречу взрывам. После двух шагов по обваливавшемуся полу он оказался на расстоянии прыжка от края зала — прыжок получился тяжелым и неловким, но щит-капитан добрался до опоры, в которой нуждался. Цепляясь за стену позолоченными перчатками, он ухватился за неровный выступ разорванной опорной конструкции.
Вися на кончиках пальцев, Энобар посмотрел вниз. Груда обломков вывернула и раскрошила несколько секций “Арки”, которые стали падать за повреждённым корпусом платформы. Кустодии карабкались вверх. Некоторые опирались на протянутые руки закрепившихся товарищей. Некоторых удержали воины арьергарда, только что вошедшие на инженерную палубу. Остальные вместе с обломками упали до нижней секции, но ухватились за пол или оборудование.
На вытянутой руке щит-капитан держал за ногу покачивающегося рыцаря-пехотинца, который свалился с верхней палубы, но так и не выпустил щит. Стентонокс поймал его в воздухе, словно клещами вцепившись пальцами в перчатке в его броню. Поднимая воина к выступу, Энобар схватился поудобнее.
Это напомнило ему Эспартскую стену — мучительный подъём на одно из самых неприступных укреплений Дворца. Многим ветеранам-кустодиям доводилось взбираться по подобным препятствиям во время ритуальных Кровавых Игр. Стентоноксу оставалось только надеяться, что тренировки пошли впрок.
— Имя? — спросил щит-капитан, подтянув рыцаря к себе.
— Вега, сэр.
Спасённый одной рукой снял шлем и посмотрел вниз на головокружительно далёкую Терру. Он был ниже большинства Легио Кустодес, но коренастым и жаждавшим действия. От потрясения и отвращения он сплюнул в открывшуюся пустоту.
Энобар последовал примеру остальных воинов, оказавшихся по периметру обвалившегося зала, и взобрался на более удобный выступ. Вега поступил также. Вокруг завывал ветер. Под орбитальной платформой — в километрах внизу — Стентонокс мог разглядеть далёкую Гималазию. Даже с такой высоты он видел Императорский Дворец внутри концентрических конурбаций внешних стен.
Пролетая мимо служебных конструкций правого борта, обломки технических палуб разваливались на куски, разбивая гравитационные лопасти, антенны и суспензорные стабилизаторы. Щит-капитан попробовал вообразить весь ужас тех несчастных, которые наблюдали за происходящим кошмаром с земли. Видел он и как среди обломков падали кустодии в позолоченных доспехах, багровые плащи яростно развевались, а фигуры становились всё меньше и меньше.
Огромные энергии гравитационных двигателей затянули обломки в мощное коническое течение под “Аркой”. С визгом и скрежетом, полностью нарушив законы физики, остатки рухнувших палуб парили снаружи, отбросив крошечные золотые силуэты к колонне и начав медленно и размеренно кружиться вокруг неё. Вместо того чтобы рухнуть на землю и привести к невообразимым разрушениям они оказались на орбите орбитальной платформы.
Неожиданное развитие событий, вызванное конструктивными особенностями платформы, но оно спасло жизни людям Стентонокса. По крайней мере, пока.
Некоторые из них пытались изменить траекторию падения и отшвырнуть перекрученные опорные стойки и тяжёлые металлические перекрытия. Вместо того чтобы с криками падать, они пробивались сквозь гнёзда антенн и лопастей гравитационной колонны. Щит-капитан пришёл в ужас от того, что происходило от ударов на высокой скорости во время падения. Пластины доспехов кустодиев отрывались и сминались, когда воины сознательно идя на риск, пытались затормозить полёт в активном сенсориуме колонны. Один из катафрактов с грохотом пролетел сквозь несколько решётчатых технических площадок, царапая корпус колонны, прежде чем сумел остановиться в самом низу.
Затем Стентонокс увидел Долорана, сержант цеплялся за большую медную горгулью — единственное, что осталось от палубы прямо под ними.
— Транспорты, — объявил щит-капитан по всем вокс-частотам. — Говорит Стентонокс. Кустодии за бортом. Повторяю — кустодии за бортом. Отследите сигнатуры доспехов и попытайтесь проложить спасательные курсы. Соблюдайте осторожность — в воздухе обломки.
— Щит-капитан, — ответил кустодий на борту одного из штурмовиков. — Поля вокруг гравитационной колонны…
Энобар ударил облачённым в броню кулаком по металлической стене.
— Чтоб тебя, — рявкнул он. — Вы должны попытаться вмешаться. Не ставьте под угрозу корабли Легио Кустодес или личный состав.
— Принято.
Через несколько секунд в поле зрения Стентонокса попал небольшой рой транспортов: они поворачивались, выходя на новые векторы сближения, и увеличивали обороты двигателей.
— Кустодии на колонне, — обратился по открытой вокс-частоте командующий, не зная слышит его кто-нибудь или нет, — разрешаю сбросить доспехи, если это необходимо. — По большому счёту совет не имел смысла, но он больше ничем не мог им помочь. Воины могли сосредоточиться на чём-то ещё, кроме неминуемой смерти. — В случае свободного падения используйте…
На месте упавшей инженерной секции зияла пустота и завывал ветер. Внезапно холодный воздух перед щит-капитаном рассёк вихрь болтов. На дальней стороне Имперские Кулаки укрылись за дверями и воздушными люками на всех палубах, которые раньше вели к уничтоженной секции. Искры посыпались на Энобара с новым потоком прицельного дисциплинированного огня.
Стентонокс покачал головой. Деметрий Катафалк оказался равнодушным ублюдком. Даже в сложившихся обстоятельствах следует соблюдать дипломатические соглашения между Легионес Астартес и Легио Кустодес. Цеплявшиеся за стены щит-капитан, старший сержант и спасённый рыцарь-пехотинец были лёгкими мишенями — не представляя ничего сложного для смертоносных намерений Имперских Кулаков. Ответный огонь из копий хранителей ударил по сынам Дорна, обрушившись на их взорванные укрытия.
— Запрет на убийства остаётся в силе, — приказал Энобар по воксу. На противоположной стороне взорванного отсека рыцари-пехотинцы щитами прикрывали стрелков-кустодиев в зияющих проходах и на разрушенных палубах.
— Но, капитан, — начал сержант Мемнон.
— Приличия боя, сержант. Это мои приказы. Только огонь на подавление.
— Мы можем обойти эту секцию.
— Отставить. Удерживайте позиции. — Все кустодии знали, что Имперские Кулаки могли заминировать всю корму, а затем подорвать и сбросить её с орбитальной платформы. — Сержант Долоран и кустодий Вега — за мной.
Прибавив к своим мускулам силу сервомоторов, Стентонокс спрыгнул с разрушенного выступа, преодолев открытое пространство и вой стрельбы, и приземлился на то, что осталось от нижней палубы. За ним стремительно следовали старший сержант и Вега. Они миновали изрезанный периметр и несколько покачивавшихся ненадёжных опор, прежде чем встали на твёрдый пол. Над ними бушевала перестрелка, потоки болтерного огня метались вперёд и назад, выбивая дробь из разрушенной секции.
Неожиданно прямо перед ними замигали огни на переборке, и кустодии остановились. Двери скользнули в стороны, и из лифта выбежало боевое отделение Имперских Кулаков в ярко-жёлтой броне.
Они заняли позиции на разрушенной палубе собираясь добавить свою стрельбу к огню на подавление и похоже не заметили захватчиков, которые находились поблизости.
Прорвавшись сквозь перекрученный металл и искрящее оборудование, Вега атаковал удивлённых космических десантников. Он отбил несколько болтов щитом и им же отбросил двух ближайших воинов к стене. Очереди из их болтеров разлетелись в разные стороны.
Один из Адептус Астартес повернулся, но рядом с ним уже был старший сержант. Позолоченный кулак врезался в лицевую пластину, отбросив космического десантника к дверям. Сорвав повреждённый шлем, Кулак поднял болтер, но Долор уже сомкнул перчатки на оружии, давя всей массой терминаторского доспеха. Сержант ударил локтём и голова противника впечаталась в стену.
Осталось два космических десантника, ближайший обернулся и увидел Стентонокса прямо напротив себя. По выражению лица щит-капитана было видно, что он испытывает холодную ярость. Случайный болт зазвенел об украшенный золотом наплечник, но Энобар ударом ноги сбросил Кулака с края разрушенной палубы в зияющую пустоту.
Он устремился к воину, который сумел освободиться из-под щита Веги, заодно схватив последнего космического десантника, и обрушил шквал ударов на них обоих. Он слышал, как под непрерывными ударами скрипели сервосуставы и трещала броня.
— Готов? — крикнул щит-капитан Веге, который всё ещё боролся со своим Кулаком, прижав его болтер к стене.
— Да, сэр! — ответил рыцарь и, развернув щит под углом к стене, словно бульдозерный нож, оттеснил всех трёх Кулаков к краю и сбросил в воющие небеса. Стентонокс расслышал как, падая, они продолжали бессмысленную стрельбу.
Щит-капитан обернулся. Долоран стоял с безвольно повисшим телом оглушённого противника на руке. Энобар кивнул, и сержант швырнул Кулака к его братьям.
— Щит-капитан, — раздалось в воксе. Сигнал шёл от одного из гравитационных штурмовиков.
— Докладывай.
— Мы не можем пробиться к кустодиям у двигательной колонны или подлететь под неё. Инверсия гравитационных помех очень сильна.
— Проклятье, — прошептал Стентонокс. Это было рискованное дело. Перехватить воинов в воздухе получится только в том случае, если корабли свалятся в свободное падение. Энобар посмотрел через покорёженный край на Имперских Кулаков, которые теперь в свою очередь пролетали сквозь беспощадные нагромождения лопастей и антенн. Единственный положительный момент состоял в том, что люди Катафалка разделят судьбу кустодиев.
Из шлюзовой камеры выбежало второе отделение Имперских Кулаков и направило оружие на воинов в позолоченной броне, требуя сдаться. Вега и сержант бросились им навстречу. Их словно кто-то спустил с цепи — они были готовы сражаться даже без широких клинков и болтеров. Они были готовы повергнуть космических десантников на палубу голыми руками.
— Нет, — сказал щит-капитан. — Назад.
Приказ был произнесён тихо, но уверенно, и его выполнили. Когда Кулаки окружили их, выкрикивая команды и толкая стволами болтеров, затрещал вокс.
— Приказы, щит-капитан?
— Не вмешивайтесь, — ответил по воксу Стентонокс, поднимая руки. Вега и Гаст последовали его примеру. — Игра не закончена. Я только что поставил несколько новых фигур на доску.

Без лишних церемоний, дипломатии или пиетета троим кустодиям связали руки и сопроводили к дверям ближайшего грузового лифта.
Пока они быстро поднимались по переполненным людьми этажам орбитальной платформы, Энобар почувствовал тяжесть внизу живота. В те моменты, когда она отступала, он думал о своих воинах, которые цепляются и срываются, кувыркаясь сквозь вспомогательные конструкции исполинской гравитационной колонны; он знал, что они сохранят хладнокровие, сбросят броню и используют плащи и ветер, чтобы притормозить падение.
Также он знал, что они не смогут забраться назад и только вопрос времени, когда им больше не за что будет держаться.
Выбросив за борт Имперских Кулаков, щит-капитан обрёк их на такую же участь.
Лязгнув, двери распахнулись, и космические десантники грубо вытолкнули пленных на оперативную палубу. С болтерами у спин Стентонокс, Вега и Долоран миновали ряды консолей и сидящих за рунными клавиатурами сервиторов, направляясь в центр большого зала. Справа и слева загрохотали защитные экраны, открыв разреженные небеса и впустив яркое терранское солнце, омывшее силуэты коммерческих слуг, штабистов мостика и чиновников Данакильского горнодопромышленного конгломерата.
Из яркого света вышел офицер Имперских Кулаков: глаза мрачные, челюсть напряжена, седые волосы подстрижены тонзурой. По бокам его сопровождали два легионерских чемпиона, неумолимо целясь в кустодиев из искусно украшенных болтеров.
— Катафалк… — начал Стентонокс, которого космические десантники поставили на колени.
— Какого чёрта, ты вообще думаешь о том, что творишь? — требовательно спросил Деметрий.
— Катафалк, выслушай меня…
— Нет! Ты хоть понимаешь, что сейчас делаешь — во время войны и предательства?
— Не смей читать мне нотации, легионер, — выплюнул щит-капитан. — Ты думаешь, что раз использовал в качестве оружия неумолимую землю Терры, а не болтеры, то неповинен в смерти моих воинов — кустодиев самого Императора? Это что ещё за тёмная дипломатия, Кулак?
Деметрий усмехнулся:
— Ты поплатился за то, что сделал.
— Я сделал то, что должен был сделать, — кипел от ярости Стентонокс. — Ты заставил меня так поступить, и я поступлю так снова. Мы оба заплатим за нежелание мыслить ясно. У тебя здесь нет полномочий.
— Рогал Дорн…
— Слово Рогала Дорна может быть законом где угодно в галактике, но здесь, над Императорским Дворцом, все мы отвечаем перед более высокой властью.
— Примарх стремится защитить место, где находится эта власть, — парировал Катафалк.
— Одновременно подвергая его опасности.
— Это всего лишь твоё мнение — у нас есть официальное разрешение.
— Нет у вас официального разрешения. Хотя ты без сомнения считаешь иначе. Военный инженер получит своих наёмных рабочих, и Дворец продолжат укреплять… но не сегодня, Деметрий. Я понимаю твои намерения и поддерживаю их. Но уже немало ужасных ошибок сделали, прикрываясь целесообразностью, и мой долг защитить Императора от последствий этих ошибок.
— Я ясно вижу приказы своего примарха, — заверил Катафалк щит-капитана.
— Просто выслушай меня, — продолжал Энобар, придав голосу настолько просящие интонации, насколько позволила гордость. — Мои люди — как и твои — отчаянно пытаются замедлить падение вдоль гравитационной колонны. Когда они окажутся далеко от двигателей, то просто упадут и разобьются. У нас нет времени на споры. Отдай приказ. Поставь “Арку” на гравитационный якорь. Останови орбитальную платформу и спаси этим наших людей.
Космический десантник уставился на щит-капитана, лицо Катафалка исказилось от ненависти и отвращения.
— Брось якорь, Деметрий, и они безопасно опустятся на землю.
— Я не стану так делать, — наконец ответил Имперский Кулак. — Я не стану заложником игр, извращённой логики и обмана Легио Кустодес, с их недостойными переодеваниями и хитростями. Некоторые говорят, что мудро на время притвориться врагом и изучить смоделированный конфликт, но всё что я вижу — вы воюете сами с собой.
— Я не нуждаюсь в нотациях Легионес Астартес на эту тему! — едва сдержал возмущение Стентонокс. — Эта непреклонность лорда Дорна, его упрямство есть и в тебе.
— Возможно это и недостаток, — согласился Катафалк. — Мои люди — погибнут из-за моего упрямства, а твои — из-за твоего. Спроси себя, щит-капитан, как далеко ты готов зайти в своём провале? “Арка” летит к Дворцу. Это — приказ моего примарха.
Энобар вздохнул:
— Деметрий, ради крови Императора, которая течёт в твоих венах и венах твоих погибающих людей, пожалуйста… Брось якорь.
Деметрий Катафалк наклонился к стоявшему на коленях щит-капитану.
— Нет, кустодий, — прошептал он. — Я не стану так делать.
Стентонокс опустил голову. Он больше ничего не мог изменить.
На оперативной палубе началась неожиданная суета. Сервитор перенаправил срочное сообщение оператору, а тот в свою очередь переслал его офицеру мостика.
— Повелитель, — человек через весь зал окликнул капитана Имперских Кулаков. — Запущен гравитационный якорь.
Шок и гнев омрачили сердитое лицо Катафалка. Он не издал ни малейшего звука. Никакой суеты. Никакой ярости. Он просто уставился на Энобара и в его глазах светились ненависть и недоверие.
— Мне необходимо подтверждение, — приказал он.
Опустив ствол красиво украшенного болтера и дотронувшись сбоку указательным пальцем до шлема, один из его чемпионов отправил запрос.
— Братья подтверждают это. Якорь запустил гравитационный обратный ход.
— Сколько потребуется времени? — спросил Деметрий не отрывая взгляда от щит-капитана.
— Два часа, повелитель, — извиняющимся тоном ответил палубный офицер. — Два часа, чтобы колонна завершила цикл и чтобы мы снялись с якоря.
Катафалк медленно кивнул, задумавшись о чём-то. Стентонокс смотрел на него.
Оба мрачно молчали.
— Наши братья Кулаки и кустодии?
— Затянуты в гравитационный колодец вместе с частью обломков и тем что осталось от нижней конурбации.
— Это тебе не поможет, — проворчал капитан Энобару.
Но тот думал совсем о другом. Не его воины несли ответственность за случившееся, правда, Деметрию говорить об этом он не собирался.
На оперативной палубе раздались сигналы тревоги.
— Что на этот раз? — потребовал Катафалк. Второй чемпион направился сквозь небольшую толпу слуг к консоли сенсориума.
— Приближаются десантно-штурмовые корабли, — доложил Имперский Кулак. — Лунные обозначения. Это — Безмолвное Сестринство, капитан. Они заходят в атмосферу.
С губ Деметрия снова сорвалось рычание:
— Установите вокс-связь.
— В этом нет необходимости — мы получаем гололитическую передачу, повелитель, — произнёс один из палубных офицеров.
— Выведи её, — приказал Катафалк. — Узнаем, что за интерес у Сестёр до наших великих дел.
Установили постоянную связь, и появилось подёрнутое дымкой спектральное изображение женщины. Стентонокс сразу же узнал Дьюсстру Эдельстайну, сестру-командрессуРапторской Гвардии и конфидантой леди Кроле, которая первая предупредила магистра караула об орбитальной платформе. Послушница-глоссатор стояла рядом с призрачной госпожой.
— Капитан Катафалк, — начался перевод. — Вы знаете, с кем говорите?
— Знаю миледи. Мы не единожды сотрудничали в вопросах укрепления Дворца. Я в высшей степени уважительно отношусь к вам, командресса, но не думаю, что у вас найдётся достаточно веская причина, чтобы вмешиваться в наши неприятности, в которых мы и так по горло.
— Выслушайте меня, капитан. Я собираюсь помешать вам продолжать упорствовать в этой зашедшей далеко ошибке. Ко мне только что поступила информация о наёмных рабочих на борту “Арки”. В отчётах утверждается, что Данакильский горнопромышленный конгломерат заверил вас, что все без исключения рабочие соответствуют требованиям безопасности. Изометрия, генетический анализ и тому подобное.
— Так и есть.
— Не хочется пугать вас, капитан, — продолжила переводить глоссатор, — но Дворец приведён в полную боевую готовность. Сейчас объявлена ситуация “Ксанф” и она будет сохранятся до тех пор пока орбитальная платформа будет оставаться на месте или снова начнёт приближаться к Дворцу. Ситуация “Ксанф” требует более высокий допуск, чем изометрика конгломерата — Данакильский анализ не распространяется на псионические проверки и выявление генетических мутаций. А у Сестринства есть подозрения, что среди рабочих “Арки” находятся не выявленные люди с колдовскими генами и незарегистрированные псайкеры.
Деметрий Катафалк повернулся от ослепительного света гололита к кустодию. Сестра достала документ-свиток и показала его.
— Согласно пункту шесть-четырнадцать Вондрабургской прокламации я уполномочена конфисковать орбитальную платформу и её наёмных рабочих для проверки и допроса в комплексе Схоластика Псайканы улья Иллиум.
— Вы серьёзно? — спросил Имперский Кулак, смотря то на Стентонокса, то на Эдельстайну.
— Абсолютно, капитан, — заверила его послушница. — Это серьёзный вопрос. Настолько серьёзный, что из цитадели Сомнус отправлено сообщение Рогалу Дорну. Ответ ещё не получен, но он, несомненно, будет. Примарх захочет избежать проблем для легиона, который контрабандно провозит опасных незарегистрированных псайкеров, минуя системы безопасности — включая и его собственные — в Императорский Дворец. Не так ли, капитан Катафалк?
Тянулись секунды. Деметрий молчал, пока, наконец, не кивнул:
— Да, лорд Дорн захочет избежать подобных осложнений. Очень хорошо, что вы проявили интерес к нашему небольшому недоразумению.
— Многие организации гордятся, что они правая рука Императора, капитан. Но они не могут все быть ими. Иногда одна рука может и не знать, что делает другая.
— Довольно, — процедил Катафалк сквозь стиснутые зубы. — Имперские Кулаки будут охранять наёмных рабочих и проследят, чтобы “Арка” без происшествий добралась до вашего комплекса в Иллиуме.
— Мы возьмём орбитальную платформу под двойную охрану, капитан, — сообщила через глоссатора Эдельстайна. — Пожалуйста, освободите ангары для десантно-штурмовых кораблей и транспортов Рапторской Гвардии. Конец связи.
Командресса и её послушница исчезли в статическом тумане.
На оперативную палубу опустилась тишина.
— Освободите их, — распорядился Катафалк. — Прикажите другим отделениям отступить.
Как только Имперские Кулаки сняли путы с пленных, Стентонокс и оба кустодия встали на ноги.
— Аналогично, — приказал Энобар старшему сержанту.
— Вега укажет путь к инженерным и сенсорным палубам. Тебе предстоит возглавить операцию по спасению наших людей у колонны. Сообщи капитан-генералу Вальдору, что мы возвращаемся на транспорты. — Он нескрываемо враждебно посмотрел на Катафалка. — Происшествие было рассмотрено и принято устроившее обе стороны решение. Скажи ему… Скажи ему, что ни одна из сторон не понесла значительных потерь.
Щит-капитан повернулся, собираясь уходить, и в этот момент Деметрий схватил его за руку. Стентонокс напрягся.
— Я хочу, чтобы ты знал, — начал Имперский Кулак, — что независимо от твоей назойливой правды и её сладкой лжи, сегодня вы действовали недостойно. Легио Кустодес, Безмолвное Сестринство — вы поставили себя между Императором и его врагами. Но я не сомневаюсь, что наступит день, когда вы захотите, чтобы стена между Императором и его врагами была выше и больше чем она будет. И когда этот день придёт, вы поймёте насколько бессмысленно — более того безрассудно — всё это было.
Не взглянув на капитана, Энобар вырвался и направился к лифту, оставив “Арку” Имперским Кулакам.

Было поздно. В сводчатых коридорах и залах Дворца пылали жаровни с ладаном. Обычно дежурный магистр караула отчитывался перед стражем-секьюритас, чтобы капитану следующей смены была представлена подробная информация во всей важности и целостности. Но из-за объявленной ситуации “Ксанф” Стентоноксу пришлось отчитываться перед главой кустодиев.
Разговаривая на ходу, они шли по галереям Второго района. Следуя протоколу на время режима тревоги, охрана капитан-генерала из Ареских гвардейцев и число рыцарей-пехотинцев магистра караула были удвоены. Кустодии подошли к круглому барбакану, предупредив, что проходят из внешних районов Дворца во внутренние.
Это оказался долгий день для них обоих. После инцидента с орбитальной платформой Энобар потратил оставшиеся от дежурства часы, пытаясь наверстать график. И потерпел полный крах. Он оставит огромный список незавершённых дел новому дежурному магистру караула, также как и его предшественник оставил ему.
Константин Вальдор не стал отзывать заблокировавшие полёт “Арки” корабли, а воспользовался ситуацией на случай реальной тревоги уровня “Ксанф” и скрупулёзно проверил все меры защиты Императора. Это привело к экстренному заседанию Кокум Эгиды: стратегическому собранию ветеранов-кустодиев, с которыми капитан-генерал консультировался по вопросам безопасности. Прибытие орбитальной платформы — и последовавший дипломатический кошмар — потребовало больших разбирательств. Оно оказалось неожиданностью, а потому стало в десять раз опаснее.
К такому Кровавые Игры подготовить не могли. Даже целесообразность дальнейшего проведения Игр была поставлена под вопрос.
После Кокум Эгиды главный кустодий направился на встречу с самим Сигиллитом, вернувшись мрачным и замкнутым.
— И так орбитальная платформа покинула воздушное пространство Дворца, — поинтересовался Вальдор.
— Так точно, сэр, — ответил Стентонокс. — Она направилась к Иллиуму, и по воле Императора, капитан Катафалк остался на борту.
— Он — упрямый сухой ублюдок, — вздохнул капитан-генерал. — И мало чем отличается от Дорна. Но никаких других Легионес Астартес я не хотел бы сильнее видеть на наших стенах.
Энобар был вынужден согласиться.
Щит-капитан погрузился в раздумья. События на “Арке” завершились, но он никак не мог расслабиться. И дело было не только в том, что во Дворце ещё действовала тревога; его грызло какое-то подсознательное чувство, словно он упустил что-то важное. Что-то о чём он хотел бы предупредить следующего магистра караула…
Его взгляд невольно переместился с Константина Вальдора на великолепную золотую броню Аресцев. Он посмотрел на терминаторов у концентрических охранных ворот и на стражей, сопровождавших его как магистра караула. Пристальный взгляд остановился на званиях и наградах. Лентум рыцарь-пехотинец, Вега Эритрей Сенграл Обиспум.
— Щит-капитан? — спросил Вальдор.
Вега.
Было что-то не так в том, как двигался рыцарь-пехотинец, как он шёл — высокий и гордый, держа перед собой копьё хранителя.
— Щит-капитан, — нажал Вальдор, — осталось что-то ещё?
— Всего одно незаконченное дело, сэр.
Стентонокс развернулся на пятке бронированного ботинка и устремился к Веге, который шёл рядом с ним вдоль галереи, но прямо перед магистром караула возникла сияющая алебарда кустодия. Энобар схватил рукоять, и воины начали бороться за оружие, побудив Аресцев окружить главного кустодия, приняв защитное построение.
Щит-капитан дотянулся большим пальцем до рычажка отсоединения магазина болтера, и тяжёлая обойма с лязгом упала на пол. А он с рыцарем-пехотинцем продолжил кружиться по галерее, швыряя друг друга из стороны в сторону. Вега резко двинул копьём вперёд и разбил магистру караула лицо.
Стентонокс врезался спиной в стену, и телохранители Вальдора направили оружие на Вегу.
— Не стрелять, — сумел выдавить Энобар, но противник уже двинулся на Аресцев и метнул алебарду, словно копьё. Щит-капитан попытался схватить безоружного рыцаря, но оказалось, что его самого схватили с молниеносной скоростью.
Рыцарь использовал щит-капитана как прикрытие, развернул, толкнул на телохранителей и рванулся за ним, выхватив короткий меч из ножен одного из ветеранов-кустодиев. Владелец клинка поплатился за ошибку — Вега вонзил ему клинок в спину, а затем, выдернув меч, отбил удары копий остальных телохранителей.
Стентонокс оказался между рыцарем и ближайшими Аресцами. Он схватил сжимавшую оружие руку и врезался плечом в нагрудник Веги. Обрушив локоть вниз, он выбил клинок. Как только меч лязгнул о пол, Энобар повернулся, чтобы подобрать его, но получил удар шлемом в лицо.
Увернувшись от широкого лезвия копья, рыцарь схватил его за рукоять и вырвал у прежнего владельца, обезоружив кустодия. Затем отшвырнув противника к противоположной стене с такой силой, что у Аресца треснула позолоченная броня, Вега оказался перед своей истинной целью: Константином Вальдором.
Капитан-генерал Легио Кустодес не наблюдал за происходящим хаосом, словно сторонний наблюдатель, который предоставил своим воинам защитить его. Он был начеку. Он был готов. Движения атакующего сбивали с толку, а нападение было смелым, но едва Вега восстановил равновесие, как получил огромным кулаком прямо в лицевую пластину шлема.
Рыцаря отбросило назад, он перевернулся в полёте так, что колени оказались над плечами, и приземлился дальше по коридору на лицо и нагрудник. Затем встал на колени и пошатнулся от силы удара, потрясшего череп даже несмотря на шлем.
От концентрических ворот приблизились часовые, направив длинные стволы инсинераторов на Вегу, а Аресцы снова окружили главного кустодия. Стентонокс стоял рядом с ранеными, вытирая кровь из сломанного носа.
— Хватит, — обратился он к нападавшему, — или я разрешу открыть огонь.
Вега неуверенно встал, оглянулся на терминаторов у ворот во Внутренний Дворец, потом снова посмотрел на Энобара и Вальдора. После чего обмяк и кивнул, показывая, что сдаётся.
— Свяжитесь с лазаретом, — посоветовал Энобар раненым, отправляя их за медицинской помощью.
— Капитан Стентонокс? — спросил Вальдор.
Щит-капитан повернулся и встал по стойке “смирно”, Вега поступил также.
— Капитан-генерал, позвольте представить вам кустодия Велизария. Последнего участника действующего круга Кровавых Игр.
На уставшем лице Константина Вальдора появилась мрачная уважительная улыбка. Рыцарь-пехотинец снял повреждённый высокий шлем, открыв лицо молодого и амбициозного кустодия.
— Впечатляет.
— И это ещё далеко не всё, сэр, — продолжил Энобар. — Я пришёл к выводу, что кустодий Велизарий находился на борту орбитальной платформы — он собирался проникнуть во Дворец под личиной одного из наёмных рабочих.
Стентонокс посмотрел на молодого кустодия, который медленно кивнул.
Вальдор также кивнул:
— И держу пари, что он сумел бы это сделать.
— Возможно, — ответил щит-капитан. — Вместо этого он использовал свои таланты в… дипломатическом саботаже, активировав гравитационный якорь в двигательной колонне “Арки”, чем спас жизни как Легио Кустодес, так и Легионес Астартес. Также он тайно предупредил Безмолвное Сестринство о нашей патовой ситуации, чем спас всех остальных.
— Ты знал об этом всё время?
— Нет, сэр. К сожалению, нет, — признался магистр караула. — Кустодий Велизарий не пожелал поставить под угрозу своё выступление в Играх.
— Увы, я всё понял всего несколько минут назад. Видимо Велизарий покинул орбитальную платформу замаскировавшись под кустодия Вегу. Он намеревался проникнуть во Дворец как… как один из Легио Кустодес, сэр. Но боюсь, он слишком далеко зашёл, когда решил стать одним из моих охранников, надеясь получить доступ во Внутренний Дворец. — Стентонокс провёл большим и указательным пальцами в перчатке по сломанному носу. — Это уже попахивает высокомерием.
— И это почти сработало, — завершил Вальдор.
— Так и есть, сэр, — согласился щит-капитан. — Мне кажется, что кустодий Велизарий пытался обратить наше внимание на одну вещь. Отчасти его проникновение связано с прямым выбором вас в качестве цели — думаю, будет мудро сделать надлежащие выводы из произошедшего. Как командующий защитниками Императора и глава охраны Дворца — вы цель для наших врагов.
— Как и все мы, — ответил капитан-генерал. — Как и все те, кто стоит между Императором и Гором.
— Сэр.
Главный кустодий долго смотрел на них обоих:
— И всё же мы обсудим это подробнее. Решим, что ещё следует сделать.
Это был долгий день. Стентонокс исполнял обязанности дежурного магистра караула всего двадцать четыре часа, но чувствовал себя полностью истощённым. Даже опустошённым. Он и представить не мог, какая требовалась сила, чтобы нести это бремя каждый новый день.
Поторапливая Ареских Гвардейцев и направляясь к концентрическим воротам, Константин Вальдор обернулся к Энобару и Велизарию:
— И помните, что я сплю крепче, зная, что в наших рядах есть такие кустодии как вы. Пока можете — немного насладитесь заслуженным отдыхом. Когда враг окажется у наших ворот — останется мало времени для такой роскоши.

Ник Кайм
ФЕНИКСИЕЦ

Я умираю. Мигающий ретинальный дисплей говорит мне, что кибернетика функционирует, но я не могу пошевелить ею. Без движущей силы плоти железо ничего не значит. Какая польза от машины без двигателя? Несмотря на очевидную стойкость и прочность железа, теперь я понимаю, что оно так же слабо, как и плоть. По иронии судьбы это открытие приходит ко мне только сейчас.
От меня отходит этот спесивый пес Юлий. Мне нужен миг, чтобы понять, почему он перевернут вверх ногами, а я вижу его удаляющиеся пятки. Мой тактический дредноутский доспех подвел меня.
Я лежу на спине, пытаясь удержать свои внутренности.
Я не один.
Мертвые повсюду, их число растет с каждой секундой. Вокруг меня Морлоки в черных траурных цветах. Я вижу обрывки эмблем, брызги крови. Раны братьев свежи, но память о них, как и о нанесенных Легиону потерях будет долго храниться после окончания этой битвы. Впрочем, мне не увидеть, чем она закончится. Я не чувствую сожаления или грусти, вместо них меня наполняет гнев, черная волна ненависти, в которую я постепенно погружаюсь.
Моя голова наклоняется в бок, и я вижу знакомое лицо. Хрипло выговариваю имя.
— Десаан…
Он не отвечает. Мой брат уже скончался.
Я пытаюсь подавить чувство фатализма, которое охватывает мой разум так же, как холод смерти начинает наполнять мое тело.
Я хочу верить, что все это может закончиться победой, что мы не были просто уничтожены ложью.
Затем я вижу его, он появляется из облака дыма, его доспех мерцает в мареве тысячи пожаров. И я вижу того, кто ему противостоит. Смерть близка, она держит меня за горло, погружает свои нетерпеливые когти в мои внутренности. От живота до шеи тянется разрез, боль соперничает со всем, что я испытывал прежде… Но я должен держаться, должен увидеть это.
В глазах постепенно темнеет. Я мирюсь с этим, лишь бы оставаться в сознании.
Посреди буйства войны сошлись друг против друга два брата, у их ног кружит смерть.
Один неумолим, его глаза подобны озерам ртути, волосы коротко подстрижены. Он холоден и несгибаем, а грубое и суровое лицо напоминает скалы Медузы. В черном, как уголь доспехе, с отливающими серебром руками, он — воплощение свежевыкованной мести.
Феррус Манус. Горгон. Мой отец.
Второй строен, даже в своем пурпурно-золотом доспехе. На голове нет шлема, прекрасное лицо — образец физического совершенства, а длинные белые пряди похожи на сполохи пламени. У него оружие моего отца, огромный молот Сокрушитель Наковален. Этот тщеславный, но смертоносный позер с важным и заносчивым видом взбирается на скалу.
Фулгрим. Фениксиец. Брат моего отца.
Феррус Манус убьет его за это оскорбление. Он решительно шагает к скале, живые расступаются перед его стремительным рывком, а мертвые устилают путь. Горгон вытягивает Огненный Клинок, и тот гудит его праведным гневом.
Фулгрим продолжает улыбаться. Он открывает объятия, словно собираясь заключить в них Горгона. Но на самом деле это насмешливый вызов на поединок. Внизу несколько выживших братьев из клана Авернии бьются с Гвардией Феникса. Молниевые когти сходятся с алебардами, и число погибших среди Морлоков и Детей Императора растет.
Я теряю сознание на несколько секунд. Глаза залиты кровью, и я наблюдаю за битвой через багровый туман, который мои ретинальные линзы не в состоянии устранить.
Сокрушитель Наковален выглядит тяжеловесным. Слишком благородное оружие для недостойных рук Фулгрима, но он искусно орудует им и напоминает мне о своем потрясающем мастерстве.
С уст отца срываются слова обвинения, но мой слух слабеет, и я не могу разобрать их. Феррус оскаливается в хищном рыке. Фулгрим тоже, демонстрируя усмешку лжеца.
Отчаяние сменяется яростью. Феррус Манус бросается к скале, на которой стоит его брат.
Мой отец — боец, наделенный грубой силой и неоспоримой мощью, но техника Фулгрима отработана, как у танцора. Даже с Сокрушителем он быстр и точен. Фениксиец осыпает ударами защиту моего отца, атакует снова и снова. Феррус Манус не согнется. Его питает гнев, и Фулгрим чувствует этот жар. Улыбка примарха Детей Императора становится неуверенной, и он хмурится.
Я слабею, мое тело отказывает. Сознание еле теплится в нем. Я должен увидеть это. Мне необходимо знать…
Два полубога кружат среди моих родичей, которые еще не пали. Скользящий удар сминает наплечник моего отца. Ответный удар двумя руками стремителен и оставляет раскаленную трещину на броне Фениксийца. Горгон отшатывается, рукоять Сокрушителя врезается в его нос борца. Феррус отвечает нисходящим ударом, от которого Фулгрим уклоняется. Второй выпад рассекает щеку примарха, и тот рычит. Брат Горгона выбрасывает молот, удар выбивает воздух из легких моего отца, и он задыхается. Отчаянный перекрестный удар проходит на расстоянии вытянутой руки от Фениксийца, когда тот отскакивает назад, чтобы избежать жала Огненного Клинка. Фулгрим одной рукой раскручивает похищенный молот для смертельного удара, но Феррус Манус блокирует его. Сыплются искры, с оружия обоих противников срываются молнии.
Я слышу раскаты грома и представляю, как сама земля дрожит от ярости этой дуэли.
На миг они сцепляются, брат против брата, Огненный Клинок скрежещет о рукоять Сокрушителя Наковален.
Зарычав, Феррус Манус отбрасывает Фулгрима, но Фениксиец быстро восстанавливает равновесие. Он уворачивается от выпада в грудь и бьет кулаком в открытую челюсть Горгона. Отец не обращает внимания на удар и рубит мечом в бок Фулгрима. Сложно сказать наверняка — мое зрение начинает расплываться, а боль становится тупой, чтобы затем превратиться в вечный холод — но я готов поклясться, что эта рана срывает с губ Фениксийца выдох наслаждения.
Он и в самом деле порочен.
Насмешливый смех покидает уста Фулгрима, его заносчивость безгранична, даже перед лицом раскаленной ненависти. Мой отец свирепо атакует и сбивает наплечник с доспеха Фулгрима. Если бы я мог торжествующе сжать кулак, я бы это сделал. Наращивая темп, Горгон пробивает защиту Фениксийца и наносит колющий удар Огненным Клинком.
Мои глаза расширяются в предвкушении победы…
Но Фулгрим реагирует быстрее, чем должен любой воин, и отбивает в сторону удар, а затем наносит свой в голову отца.
Вместе с поднимающейся кровью мое горло сжимает мука, но я не осмеливаюсь отвернуться. Я не могу, даже если бы захотел.
Феррус Манус ошеломлен и опускается на одно колено, но решимость не покидает его. Из головы течет кровь, заливая его красной пеленой. Стиснув зубы, Горгон находит брешь в безупречной защите Фениксийца и наносит глубокую рану
Фулгрим отступает и держится за тело, выронив Сокрушитель Наковален. Они стоят на коленях и пристально смотрят друг на друга, но я поражен очевидной грустью Фениксийца. Вероятно, мое сознание уже затуманилось, потому что я вижу в Фулгриме настоящую печаль. Она сменяется одобрением, когда Феррус Манус поднимается с колен.
Пылающий Огненный Клинок зависает в воздухе, как застывшая комета.
Я собираюсь встретить смерть. Она останавливается, и я благодарен ей за это.
Но смертельного удара нет. Я моргаю и задаюсь вопросом, уж не пропустил какой-то решающий миг.
В руке Фулгрима вспыхивает серебряный меч. Он останавливает на полпути Огненный Клинок, но тот все равно опускается.
Резкая вспышка света обжигает глаза, но у меня больше нет сил отвернуться. Темная и жуткая аура окутывает обоих примархов — я вижу, что Фулгрим стоит, а мой отец снова на коленях, его броня разрезана, словно бумага.
Я хочу кричать, рвать и метать от неправильности происходящего. Судьбу изменили. В шаге от своей смерти я увидел его — существо внутри Фениксийца. Оно извивается и похоже на змея, но плоть-носитель вокруг него пошатывается, утратив свое обычное изящество.
Глаза Фулгрима расширяются, и когда я смотрю в них, то вижу ужас, отчаянный призыв, который кричит не убивать своего брата.
Следует удар. Я не могу остановить его. Аметистовый огонь рассекает железную кожу.
Я ощущаю вонь чего-то испорченного, тухлого мяса и старой плоти. Откуда-то из невидимого мира приходят ветра, захлестывая нисходящими потоками склоны. Они проносятся надо мной, над мертвыми, и я слышу заточенные в них голоса.
Они вопят.
Среди воя я слышу голоса, манящие меня. Они идут из Призрачной земли Медузы, где все еще бродят призраки старых, давно забытых душ. Это убитые воины клана Авернии, они тянутся ко мне, чтобы забрать с собой и даровать покой.
Я отшатываюсь, когда их лица меняются, и благородные сыны Медузы превращаются в ужасных призраков. Пальцы высыхают в когти, глаза исчезают в пустых впадинах. Они пытаются утащить меня во тьму, и у меня едва хватает воли, чтобы не позволить им поживиться моей душой.
На равнине Исствана свирепствует страшная буря, в сердце которой мой мертвый отец и его убийцы. Я вижу, как жизненная сила покидает Горгона через разрубленную шею. Его голова с остекленевшим взглядом и застывшим на лице гневом лежит отдельно от тела.
Когда стихает ветер, я чувствую, что мои мучения только начинаются.
Фулгрим, хотя это не Фениксиец, наклоняется. Он хватает за короткие волосы окровавленную голову моего отца и показывает ее мне.
Я вижу не примарха Детей Императора — я взираю на чудовище. Близость смерти открывает мне эту истину.
И в этот миг, когда мое сердце стучит в последний раз, а завершающий вздох мучительно скребет легкие, я понимаю, кто противостоит нам. Отчетливо вижу это.
Я вижу, что мы…

Дэвид Аннандейл
ПРОПОВЕДНИК ИСХОДА

В отзвуках эха слышны голоса и слова. Голоса шепчут только часть из этих слов, остальные же возникают из ниоткуда. Они напоены темными смыслами, отточены истиной и смазаны ядом значений. Есть и голоса, что не произносят слов, лишь завывают из бездны безумия. Отзвуки несущего их эха врезаются друг в друга, разбиваются на куски, скользят по склонам гор и отталкиваются от скал, словно бросающиеся на жертву хищники. Их не разносит ветром — они и есть ветер.

И сегодня они явились к нему.
Ци Рекх в одиночестве стоит на высоком холме, пока его последователи ждут в лагере. Перед ним раскинулась широкая пустошь, безжизненная равнина высохшей грязи. Кажется, будто это изуродованная заразой, потрескавшаяся кожа самого Давина. В центре равнины, на расстоянии половины дневного перехода, высится одинокий конический пик — Гора Ложи. Его очертания мрачнеют в сгущающихся сумерках, пока пик не превращается в собственную тень, тянущуюся к Ци Рекху отзвуками своей пустоты.
Отзвуки эха. На Давине они повсюду, но, чтобы услышать их, чтобы собрать растрепанные обрывки в тугие узлы предсказаний и откровений, нужны вера, мастерство и жертвенность. Даже глухой способен ощутить отголоски божественной правды, расстояния для них — ничто. Однако, чтобы отделить зерна от плевел, просеять истину сквозь сито понимания, требуется особый, редкий дар. И, чем ближе обладатель такого дара подходит к источнику эха, тем осязаемее для него становятся отзвуки.
Чего ищет Ци Рекх? Ясности знания? Скорее, нет — он ищет откровений, откровений такого рода, что могут содрать плоть с человеческих костей, тайн, которые могут броситься на него из ночного мрака или спуститься с небес на крыльях ярости. Стать свидетелем подобных таинств означает открыться для чего-то куда более могущественного и смертоносного, чем простая ясность понимания.
И сейчас Ци Рекх очень близок к своей цели, к источнику отзвуков. К Ложе Эха.
Так близок, что уже потерял счет голосам, сплетающимся в ткань, свивающимся в клубки и оплетающим его паутиной. Обрывки слов и смех, шепот секретов и вопли гнева, крики разрываемых видений и грязные истины скручиваются вместе. Из центра клубка единственная ядовитая ниточка протягивается к Ци Рекху. Он знает, что это всего лишь посланник, который не поделится откровением, но, для начала, эхо готово говорить с ним. Ци Рекх закрывает глаза и раскрывается перед ядовитой паутинкой.
Он не касается нити, позволяя ей обвиться вокруг черепа. Тончайшая до невидимости, извивающаяся, острая точно тьма, она заползает в уши Ци Рекха.
Теперь это его эхо. Теперь это его истина.
Уста, на которые он никогда не посмеет бросить взгляд, начинают произносить его Слово.
Начинают с единственного звука. Ммммммммммм…
Его дар. Эхо, что пришло к нему.
Ммммммммммм…
Вне звука, вне дрожи в костях, отзвук чего-то великого, словно подножие целого материка.
Ммммммммммм…
И обещание большего, если он окажется достойным, если выдержит испытание.
И так будет. Такова его клятва. Он до конца выслушает отзвук эха, ставший его судьбой.
Ммммммммммммммм…

* * *

… Приходит воспоминание.
Он в своем шатре, смотрит, как завеса у входа отдергивается, пропуская Акшуб. Верховная жрица Ложи Змея пришла одна. Худая, маленькая старушка, вдвое ниже Ци Рекха и во много раз древнее его. Косточки, вплетенные в седые космы, стучат о кости, обтянутые её высохшей кожей. Старость видна в каждом движении жрицы. Воины его племени, носящие лучшее оружие и доспехи, многочисленны, сильны и способны вырезать жалких червей из рода Акшуб. Сам Ци Рекх может убить старуху одним ударом.
Эта мысль ужасает его. Почему? Потому, что он умрет сам, как только поднимет руку на жрицу. Потому, что он прогневает богов.
Ци Рекх прогоняет незваные мысли и слушает, как Акшуб открывает перед ним двери к предназначению.
— Сегодня боги благосклонны к Ложе Гончего Пса, — говорит она. — Ложе Змея уже выпала честь обратить Магистра войны. Да, то, как он изменился — дело рук моей ложи. Это наш змей шепчет в его сердце. Они вместе ушли от нас, нести к звездам огонь, что изменит их.
Акшуб улыбается, и видно, как насекомые ползают по её зубам.
— Но тебе, жрец, тоже уготовано нечто великое. Ты услышишь священные голоса из самого их источника. Ты коснешься их. Ты станешь ими. Пришло время провозгласить твое право.
— Мое право на что?
Ци Рекх знает, он понимает, что такое «источник», но хочет услышать ответ жрицы. Голос Акшуб поставит печать законности на его знание.
— На Ложу Эха.
Глубоким вдохом он пытается потушить пылающее в груди пламя гордости.
— Мы пробовали овладеть ею прежде.
Как и все остальные ложи. Старые воспоминания, пересказанные были, история Давина. Легенды о том, как Ложа Змея, Ложа Медведя, Гончего Пса, Ястреба, Ворона, все — все, все — пытались завладеть Ложей Эха, первой из них, той, что предшествует всем тотемным ложам и превосходит их.
Все — все, все — потерпели неудачу. Удалось ли хоть одному верующему за долгие века хотя бы пересечь высохшую равнину? Никто не знает ответа. Никто не вернулся оттуда. Одинокий пик остается далеким и запретным символом могущества.
Трескучий голос Акшуб настойчиво прерывает его мысли.
— Иди, жрец. Пересеки равнину. Взберись на гору. Открой двери.
— Боги позволят мне это?
— Боги приказывают тебе это. Иди, встреть свое предназначение.
Она протягивает руку и тычет скрюченным пальцем в грудь Ци Рекха.
— Открой двери, — повторяет Акшуб.
— И почему же Змей отдает Гончему Псу столь великую честь?
Ещё улыбка с насекомыми.
— Я ничего не отдаю. Я всего лишь посланник. Я указываю пути, по которым уходят другие, а сама остаюсь на месте.
И Ци Рекх к темной горе пришел.
Он открывает глаза, и воспоминания испаряются, подобно туману, в величии настоящего. Тень от одинокого пика почти добралась до холма, равнина уже превратилась в однородное темное пятно. Повсюду лишь мрак и шепот пересохшей глины.
Лживый свет умирает, изрезанный клинками тьмы, как всегда происходит на Давине. Здесь мир не возрождается с рассветом, его лишь приносят в жертву наступающей ночи. С каждым закатом солнца, боги утверждают свою власть этой священной казнью. Тень подползает ближе, ещё ближе — тень, обладающая весом, силой и волей. Она касается подножия холма, и, ободрившись, с каждой минутой карабкается все выше. Волна тьмы плещется у ног Ци Рекха, и он ждет. Отвернуться сейчас — значит отвернуться от богов, и жрец смотрит, ожидая мгновения, которое отметит начало его падения к апофеозу.
Тень касается его.
Это не просто холод, это леденящая агония, которая словно отгрызает конечности жреца, одну за другой. Ци Рекх приветствует тень и то, что она делает с ним. За леденящим холодом, за убийственной мукой скрывается нечто большее — проверка.
И, ощутив это принятие боли, проверка заканчивается. Жрец постиг тень и овладел ею. В отзвуках эха Ци Рекх слышит кивки — его сочли достойным.
— Сейчас! — кричит он.
— Сейчас! — зовет он.
— Сейчас! — гремит он.
Эхо подхватывает его зов, и приветливо подталкивая, уносит вдаль, через равнину. Гора слышит свирепую радость его поклонения, и не только она — отголоски эха несут голос Ци Рекха вдаль, к его последователям в лагере, и намного дальше. Он был благословлен, избран Ложей Эха, и теперь его голос присоединится к темному хору, обвивающему планету. На другой стороне Давина, заклинатели меньших лож услышат его среди иных отзвуков, являющихся к ним, и будут поражены.
Чувствует ли он обретенное могущество?
Да. Да.
Жди, говорит эхо.
Ещё, говорит эхо.
Ммммммммммм… — это голос его судьбы, все громче и все сильнее, на самом краю перерождения.
Ци Рекх ждет, недвижимо, с раскинутыми в стороны руками, вглядываясь в бесконечную тьму. Его последователи взбираются на холм, числом тридцать один. Вместе с ним, их число тридцать два, священное собрание — восьмеричный путь Хаоса, умноженный волей четырех богов. Это верный сброд, ими можно жертвовать без сожаления, но их также стоит восхвалять за готовность погибнуть. Как и Ци Рекх, они облачены в броню и несут оружие, выделяясь силой и статью среди своих собратьев. Они пришли из Ложи Гончего Пса, и потому, живыми или мертвыми, вознесутся над прочими давинцами.
Ци Рекх ступает в тень, и они следуют за ним, вниз по обращенному к горе склону холма. Поверхность равнины покрыта трещинами с острыми краями. Часть паломников идет босиком, и, уже через несколько шагов, они начинают оставлять за собой кровавые следы. Никто не смеет помыслить о том, чтобы зажечь факел, ибо они идут в место, где рождается ночь. Ци Рекх единственный шагает уверенно, держась за путеводную нить предназначения. Его спутники лишены отзвуков-провожатых, и они блуждают во тьме. Они спотыкаются. Они падают. Никто не кричит, но Ци Рекх знает, что за его спиной властвует боль и страдание плоти. Под ногами жреца хрустят тела насекомых, целыми потоками выползающих из трещин в стремлении насладиться ранами верующих.
Все так, как и должно быть. Грудь Ци Рекха раздувается от гордости, и кажется, что он мог бы доплыть до горы в этой густой тьме, но нет. Он должен идти по равнине вместе со своими последователями и привести их туда, где они смогут сыграть предназначенную им роль. Они вознесены, как и вся Ложа Гончего Пса, но не избраны.
В отличие от него.
Он всегда был избран.
Все эти годы.
Нечто шевелится в безднах его разума, тонкое, как волос, но с жалом скорпиона на кончике. Что это? Ци Рекх не может пока ухватить его смысл, но оно растет, становясь сильнее и настойчивее с каждым его шагом в ночи. В час перед рассветом, когда паломники, наконец, достигают подножия горы и начинают нелегкий подъем, нечто распускается подобно цветку. В миг, когда Ци Рекх касается священной скалы, жало наносит удар.
Вновь воспоминание. Другое, на этот раз. Более старое и вместе с тем свежее, давно и прочно забытое, стертое из его сознания. Рожденное-возрожденное-возникшее только сейчас, отвечая на прикосновение к камню богов.
В нем Ци Рекх ещё ребенок, малыш нескольких лет от роду. Может ли он говорить? Совсем немного. Может ли он понимать? Да. И это важно.
Он внутри шатра. Чьего? Он не знает, поскольку это неважно. Акшуб сидит там, ведьма кажется такой же старой, как и в прошлом воспоминании.
Она всегда была стара.
Ещё двое взрослых рядом, говорят с Акшуб. Почему с ней, а не со старейшим из их ложи? Её присутствие само по себе дает ответ — ведьма так могущественна, что границы между ложами стираются для нее.
Родители бросают взгляды то на Акшуб, то на сына. Он стоит в центре шатра, окруженный кольцами, насыпанными солью. Между окружностями видны образы, неизвестные ребенку, но пугающие его. Нынешний Ци Рекх пытается прочесть их сейчас, вторгаясь в это новое-старое воспоминание, но образы ускользают от него. Они все время меняются, извиваются, ускользают. Это змеиный язык, составленный из символов-змей, наполненных отравленным смыслом.
— Возрадуйтесь, — говорит Акшуб. — Вы отмечены среди своего народа. Благодать богов снизошла на вас.
Она смотрит на Ци Рекха.
— Он станет проводником. Он станет путем.
Его родители смеются от переполняющей их гордости. Очень похоже на крысиный визг.
— Встаньте рядом с ним, — приказывает Акшуб.
Они занимают начертанные места внутри кругов, лицом друг к другу с Ци Рекхом между ними. Ребенок смотрит на двух великанов, своих отца и мать. Первый раз в жизни нынешний жрец видит их лица и находит в них ещё двоих верных, покрытых шрамами и иными следами поклонения.
Незнакомцы. Они для него никто.
И вместе с тем они были для него всем, став орудиями, необходимыми для восхождения к грядущей славе.
Они все ещё смотрят на него сверху вниз, все ещё смеются. Все ещё визжат.
Движения Акшуб размыты, изящны в их совершенной жестокости. Его родители продолжают стоять, но их глотки уже перерезаны ножом в руке старухи. Потоки крови хлещут на лицо мальчика, ливнем, водопадом, целым морем. Он начинает тонуть. Вокруг него уже нет ни шатра, ни земли, ни воздуха, одна лишь кровь.
Кровь и круги, и голос старухи.
— Слушай, — шипит она. — Слушшшшшшай!
Тонущий ребенок повинуется, и тогда эхо впервые в жизни заговаривает с ним, нашептывая в уши. Он знает, что это чье-то имя, но воспоминание утрачивает четкость, поскольку время для имени ещё не пришло. Но теперь Ци Рекх знает природу дарованного ему откровения, и имя отзывается оглушающим гулом в настоящем.
Ммммммммммммммм…
И снова здесь и сейчас.
Уже не в воспоминаниях, он взбирается на гору, и то эхо, то слово, то имя, слишком необъятное и ужасное для человеческого разума, начинает обретать форму. Вслед за гулом, громогласно сотрясающим землю, является хор умерших звезд.
Ааааааааааааааааааааа…
— Зажечь факелы, — приказывает Ци Рекх.
Приказ исполнен, и его последователи укрепляют факелы в кожаных обвязках у себя на спине. Факелы длинны, и их пламя сияет высоко над головами спутников жреца, так что они могут помогать себе обеими руками при подъеме в гору. Факелы даруют свет, но вместе с ним приходит дым и зловоние, ибо их фитили сделаны из лоскутов ткани, вымоченной в человеческом жире.
Когда начинается подъем, Ске Врис, самая многообещающая из последователей Ци Рекха, вдруг останавливается и смотрит на свои ладони, будто примерзшие к скале.
— Я не могу, — шепчет она. Женщина пытается вновь, но чужая могучая воля препятствует ей. — Мне нет пути наверх!
Ци Рекх кивает и оставляет её внизу. Ему становится ясно, что Ске Врис решено пощадить, а значит, жертвоприношение уже близко. Жрец не боится, что сам станет жертвой — конец его пути все так же далек и величественен.
Он первым начинает подниматься по крутому склону горы. В нем много мест, за которые может уцепиться рука, но также много обманчивых теней. Не всегда удается отличить одно от другого. Острые камни взыскивают свою меру боли с верующих, и с каждой раной те возносят благодарность богам. Паломники знали, что их ждет, и желать иного было бы оскорблением высших сил, ведь победа, доставшаяся без принесенных жертв, не имеет смысла.
Чем ближе они к вершине, тем мучительнее страдания. Каждый из зацепов в скале отточен временем, словно острейший клинок. Кровь, как знает Ци Рекх — ключ к вознесению, и его раны кровоточат так же, как и у его спутников. Ладони, руки, ноги, все тело покрыто багрянцем. Жрец чувствует почести, дарованные в боли, и это подстегивает его, заставляет все быстрее карабкаться наверх.
Они уже почти на вершине склона, чуть выше виден широкий карниз, возможно, ведущий в глубину пика, который начинает извиваться как раковина моллюска.
Бещак карабкается рядом с Ци Рекхом, уважительно оставаясь на один зацеп ниже господина. Он долгие годы был главным приспешником жреца, Акшуб впервые привела его к Ци Рекху ещё ребенком.
— Мальчик важен для тебя, — пробурчала она тогда. — Обучи его. Подготовь его к решающему мгновению.
— Как я пойму, что этот решающий миг настал?
— Он сам поймет.
Здесь и сейчас Бещак хватается левой рукой за выступ в скале и пытается подтянуться. Его ноги соскальзывают с ненадежной опоры, и паломник повисает на одной руке. Он сильнее сжимает кинжально острый выступ, но покрытая кровью ладонь медленно сползает к краю.
Ци Рекх останавливается и смотрит на него.
Глаза Бещака сияют в свете факела. Он смотрит на Ци Рекха в ответ.
— Сейчас? — спрашивает паломник.
Жрец не отвечает. Он просто смотрит и ждет.
Выступ рассыпается в прах, словно все эти века он был ничем иным, как коркой слежавшегося песка. Бещак падает, и Ци Рекх слышит радостный смех паломника, который эхом отдается в ушах жреца, в его душе и разуме. Он звучит, как вопль экстаза.
Ааааааааааааааааааааа…
И приходят новые отзвуки. Их слышит лишь он один? Да, так и есть. Отголоски столь древние, что им уже не под силу достичь ушей за пределами горной вершины. Они обрели прежнюю мощь только сейчас, в решающий миг, когда тело Бещака разбилось о камни внизу.
Ци Рекх вновь останавливается. Новые отголоски поражают даже его. Они приходят в форме, которой он не ожидал.
Образы. Картины иного мира. Иного? Это не может быть Давин?
Нет. Нет, это и есть Давин, вдруг понимает он. Давин иных времен, надежно погребенных под тысячелетиями дикости и кровопролития.
Картины городов, легких, парящих строений, озаренных сиянием гордого света.
Губы Ци Рекха искривляются в ненавидящей гримасе. Он жаждет обрушить эти надменные башни, так же, как кто-то иной, кому принадлежат эти воспоминания и эта ненависть.
Отголоски стихают. То, что уже мертво, менее важно по сравнению с тем, чему ещё предстоит умереть. Нужно исполнить долг. Нужно произнести имя.

* * *

Ци Рекх добирается до карниза. Это, и в самом деле, обещанный путь, извилистый подъем, ведущий в глубину горы. В устье раковины моллюска. Жрец ждет, пока поднимутся все его последователи, и шагает вперед.
Виток за витком, они идут по проходу в скалах, столь узкому, что едва хватает места для одного. Свет факелов слабеет, словно стены поглощают, а не отражают их огонь. Паломники словно спускаются в полночь по винтовой лестнице из острого камня, пока, вдруг, после резкого поворота, не оказываются в широком пустом пространстве внутри горы. Возможно, одинокий пик когда-то был вулканом, и сейчас они стоят в его кратере. Если это и так, то потухший вулкан не извергался уже очень давно.
— Погасить факелы, — командует Ци Рекх, повинуясь не инстинкту, а приказу, который слышит в своей голове. Он звучит трескучим голосом Акшуб. Ещё одно воспоминание, на этот раз о том, как ведьма дала ему этот приказ сорок лет назад, а потом надежно спрятала в его памяти.
Последователи тушат факелы, и огонь угасает, но свет остается и разливается в кратере. У него много оттенков — серый плесени, зеленый гнили и белый ненависти. Он кружится и изменяется, он мечется из стороны в сторону, и он…
Он смотрит. Свет видит их.
И его лучи остры. Они мелькают над землей, сверкая над головами паломников. Одна из них, Хат Хри, вытягивается в экстазе, поднимая руки к свету, и его лучи отсекают их. Женщина падает, шепча хвалу богам, и кровь брызжет из обрубков ниже её локтей.
Её поступок должен быть принят Силами, как одна из форм поклонения, её руки — очередной дар им.
«— Все, чтобы заслужить право на следующий шаг к Ложе Эха», — думает Ци Рекх.
Хат Хри оборачивается к нему и улыбается, перед тем как умереть, истекая кровью на холодной скале.
Это был её решающий миг, такой же, как у Бещака на склоне горы. Всё во имя пути, по которому должен пройти Ци Рекх.
Ммммммммммммммм…
Ааааааааааааааааааааа…

Их окружают развалины, сточенные временем, неузнаваемые, рассыпавшиеся в прах. Невозможно понять, чем они были когда-то. Порой Ци Рекх замечает намеки на стены с ямами дверных проемов, но ничего более. Всего лишь призраки истории, тени времен, когда давинцы строили нечто более значительное, чем привычные для него юрты.
Жрецу известны и иные отголоски древности — сами ложи Давина, и в центре кратера его ждет Ложа Эха, величайшая из всех существующих. Она и есть источник божественного света, который, как теперь понимает Ци Рекх, суть ещё одно отражение священного эха. Обладай жрец нужными знаниями, он увидел бы в танце света нечто большее, чем гнилостный отблеск разлагающихся мыслей. На мгновение Ци Рекх даже унижен тем, как далеко ещё он отстоит от абсолютного знания.
Восемь огромных столпов поддерживают Ложу Эха над землей, они приземисты, в ширину больше, чем в высоту, хотя и впятеро выше самого Ци Рекха. Так должно быть, ибо здание, что опирается на них, монолитно и весьма массивно. Его боковые стены строго вертикальны, при этом они гладкие, как стекло, и правильной формы, как кованое железо, хоть и выложены из камня. Башенки в четырех углах строения загибаются под острым углом к центру крыши, напоминая когти, готовые обхватить жертву.
Передняя стена ложи отлична от остальных, на ней нет ни единого гладкого места. Это сложное сочетание изгибов, углублений и выпуклостей, на которых танцует гнилой свет кратера. Он перескакивает с камня на камень, обнажая и скрывая детали, порождая и убивая тени, становящиеся образами, которые беспрерывно меняются, соскальзывая из одного значения в другое, прежде чем люди успевают осознать их. Стена больна. Стена поет. Стена больна песней. Отголоски эха обрели форму в её камне, и стена стала их посланником, через которого они говорят со всем Давином.
А что же внутри? Внутри ждет источник всех отзвуков и отголосков, предназначение Ци Рекха и цель его долгого похода.
Внутри то, что необходимо исполнить.
Он должен проложить путь.
Но Ци Рекх не видит двери, ведущей внутрь. Жрецу приходилось стоять перед вратами в Храм Ложи Змея, где Гору было дано видение истины. Те врата превосходили все известное ему не только по размерам, но и по источаемой мощи. Мало того, они были настоящим произведением искусства, а гравировку в виде Древа, обвитого Змеем, не мог надеяться повторить никто из нынешних давинцев. Даже из Ложи Гончего Пса, которая сама обладала подобными памятниками старины. Все жрецы понимали тогда, что никакая ложная гордость не вправе отвергать дом Змея как единственно возможное место для проведения ритуала над Магистром войны. К вратам порой относились, как к делу рук самих богов.
Здесь же, охваченный священным трепетом, Ци Рекх вдруг представляет себе, что Ложа Эха и есть один из богов. Как он сможет подчинить его своей воле? Или даже осмелиться на это? Он ведь не в силах просто добраться до стен ложи, столпы слишком высокие и гладкие, чтобы пробовать забраться по ним.
И все же, жрец осторожно идет вперед, следя за смертоносными лучами света, и ученики по одному следуют за ним. Он чувствует, как грани света касаются его рук и ног, скользят по коже у горла, но не более того. Хат Хри умилостивила их в достаточной мере, и кровь паломников больше не прольется — здесь и сейчас, разумеется.
Пробираясь среди руин, Ци Рекх ощущает надоедливое гудение призраков разрушенных построек. С ними приходят проблески прежнего видения, дарующие новый осколок понимания: важно не то, что было уничтожено, важен сам факт разрушения. Это был дар, принесенный давинцам, дар, который сейчас обновляется раз за разом и мир за миром, странствуя по Галактике.
Развалины обрываются на границе круга из обожженного до черноты камня, охватывающего Ложу Эха. Ци Рекх останавливается там же и вытаскивает из заплечной перевязи свой посох с головой змея. Он чувствует тончайшее покалывание в шее, древнейший признак того, что на него смотрят чьи-то глаза. Жрец высоко вздевает над головой посох, бросая вызов их хозяевам.
Он не боится — это не божественные глаза, а человеческие.
Один за другим, со всех сторон круга из руин выходят иные жрецы в сопровождении своих последователей. Все они, отвечая Ци Рекху, высоко держат свои посохи с головами медведя, ястреба, ворона, дикого кота, волка, дракона, крысы…
Все ложи Давина собрались здесь, и все смотрят друг на друга с равной ненавистью.
«— Нас всех призвали сюда», — понимает Ци Рекх. Он думает, не приходила ли Акшуб в каждый из кланов, нашептывая слова о пророчествах и судьбе. Лгала ли она им всем? Лгала ли она о его предназначении? Неужели эхо, которое он считал своим, слышат и все остальные?
Гудение земли и хор мертвых звезд вновь окутывают его…
Ммммммммммммммм…
Ааааааааааааааааааааа…
…и страх исчезает. Его не затем воспитывали с детства в ожидании одного-единственного момента, чтобы превратить всё в бессмысленную игру. Ци Рекх быстро оглядывает собравшихся жрецов и старательно скрывает улыбку, появившуюся на губах. Не до конца — острый и длинный собачий клык успевает выглянуть на свет. Никто из пришедших в кратер ему не соперник, он возвышается на голову почти над всеми. Его оружие превосходит грубые клинки в руках и на поясах у тех, кто явился сюда под знаменами низших зверей, а многие из чужаков даже не носят брони. Лишь посохи жрецов равны в искусстве сотворения его собственному символу власти, но это священные реликвии одной эпохи, дошедшие к ним через тысячелетия.
Из-за спины Ци Рекха доносятся звуки, говорящие о том, что его спутники готовятся к бою, и жрец с силой ударяет основанием посоха о скалу. Треск неожиданно резок и заставляет многих вздрогнуть, а его отзвуки не затихают. Напротив, они делаются все громче, пока вдруг не исчезают из реального мира и не становятся частью отголосков, звучащих с вершины горы.
— Объясните, зачем вы здесь, — приказывает Ци Рекх.
— Объясни, зачем ты здесь, — отвечает ему жрец Дикого Кота, делая шаг вперед. Похоже, он считает себя главным противником жреца с посохом Змея. Его броня так же хороша, как и у Ци Рекха: полосы багрового металла охватывают туловище, руки и ноги, из наплечников торчат рога, с плеч свисает плащ, подбитый мехом крупного зверя. Пальцы на правой рукавице вытянуты в железные когти длиной с предплечье, а в левой руке жреца угрожающе сжат изогнутый, зазубренный клинок. Носки сабатонов, в довершение картины, также выкованы в форме острых когтей. Он готов бросить вызов, жаждет ввязаться в бой. Он явно уверен в своем превосходстве над Ци Рекхом.
Какая глупость. Какое невежество. Его нужно проучить.
Так, чтобы увидели все, так, чтобы все поняли свое место.
— Я здесь, чтобы открыть Ложу Эха, и я сделаю это во имя Ложи Гончего Пса, — говорит Ци Рекх.
Жрец Дикого Кота смотрит на него, и, кажется, грива его волос взъерошивается с каждым услышанным словом. Позади и справа от него стоят последователи Ложи Змея, их новая жрица, кто-то из учениц Акшуб, облачена в броню с длинными, изогнутыми шипами на плечах и какие-то тряпки, изодранные сильнее, чем лохмотья на её спутниках. Выражение её лица непроницаемо, и Ци Рекху остается лишь догадываться, знает ли жрица о том, что её повелительница говорила в Ложе Гончего Пса. Известно ли ей, что право сделать следующий шаг по пути предназначения принадлежит Ци Рекху? Неужели она настолько глупа, что рискнет обвинить Акшуб в предательстве Ложи Змея?
Нет. Конечно, нет, никто не может быть настолько безумным. Никто не осмелиться бросить вызов самой Акшуб. На Давине не было пророка, подобного ей.
Шепот в глубине разума поправляет его. Не было со времен…
С каких времен? И почему, впервые в жизни, он верит, что кто-то когда-то мог сравниться с Акшуб?
Воспоминание. Новое, совсем свежее, с той ночи, после которой Ци Рекх отправился в поход, но все же старая ведьма сумела спрятать и его. Теперь оно возвращается, обретая форму пророчества: Я открываю путь. Он пройдет по пути. Ты станешь путем.
Знание, лишенное понимания, обещания, спрятанные в загадках.
Ци Рекх справляется с нетерпением. Откровение придет к нему, он знает это и улыбается, гордый своим знанием и искренней верой. Жрец Дикого Кота, однако, относит эту улыбку на свой счет.
— Ложа Эха не для таких, как ты, — фыркает он. — Она была обещана мне.
— Кто же обещал её тебе?
— Боги ниспослали мне видение.
Ци Рекх продолжает улыбаться ему в лицо, теперь уже намеренно. О, какой же урок он сейчас преподаст этому жалкому противнику! Как слабы его претензии на Ложу Эха. Ци Рекх пришел сюда не потому, что его потаенные желания обрели форму во сне. Он явился к одинокой горе по велению богов.
Но почему же все остальные ложи собрались сюда?
Жрец Гончего Пса отбрасывает эту мысль вместе с прочими сомнениями. Вопросы и ответы бессмысленны, значимо лишь пророчество. Лишь его предназначение, неизменное и славное, важно сейчас.
— Беги или умри! — провозглашает он, но этот выбор лишен смысла. Схватка уже началась.
Сам Ци Рекх не двигается с места, но его спутники бросаются вперед, шипя от ярости. Последователи Дикого Кота встречают их своими клинками, но чужой жрец остается столь же неподвижным, как и Ци Рекх. Оба повелителя лож смотрят друг на друга, пока в пространстве между ними идет резня, продолжение их незримой борьбы. Спутники жрецов не имеют сейчас собственной воли, они просто орудия своих господ, такие же, как их доспехи и клинки.
Кровь пятнает каменный пол, люди умирают в гневе и страдании, и свет начинает меняться. Он словно впитывает кровь павших, и его оттенок смещается к багровым тонам. С каждой новой жертвой он становится все насыщеннее, и узоры на лицевой стене Ложи Эха начинают меняться. Появляются прямые и четкие линии. Отзвуки и отголоски становятся все более громкими и жаждущими. Ещё больше смертей, ещё больше крови, питающей Ложу, и Ци Рекх вдруг ощущает холодное, сухое касание света на своей коже.
С ним приходит ощущение победы. Понимания. Откровения.
Он и Дикий Кот вновь смотрят друг другу в глаза, но уже без прежней взаимной ненависти. Она испарилась, стоило им понять, что они оба всего лишь орудия, такие же, какими считали своих последователей. Они осознали, что должно произойти. Ту же самую ясность обретают все прочие жрецы, и, будь благословлена их вера, все собравшиеся в кратере паломники. Не дожидаясь приказов, они разом бросаются в гущу резни. Их господа отступают к краю развалин, освобождая место для слуг.
В круге почерневшего камня перед Ложей Эха сотни верующих убивают друг друга клинками, кулаками и зубами. Битва исполнена первобытной дикости, как это и требуется. Резня должна быть абсолютной и запредельно кровавой. Никто не стремится победить, не думает о триумфе. Все, что нужно сейчас — это боль и муки терзаемой плоти. Кровь повсюду, сражающиеся скользят в ней, живые и мертвые равно окровавлены с ног до головы. И, не прерываясь ни на мгновение, сплетаясь с торжествующим, пирующим эхом, звучат восхваления темным богам. Паломники осознают, как щедро они благословлены. Вся их прежняя жизнь была лишь предисловием к тому, что происходит сейчас. Они существовали ради того, чтобы отдать свои жизни богам в этом священном месте. Они истекают кровью ради исполнения божественного замысла. Конечно, никто из верующих не увидит его осуществления своими глазами, но они умирают с уверенностью, что их жертва воплотится в погибель целых миров.
Ци Рекх завидовал бы им, если бы не знал, что его ждет нечто более величественное.
Свет в кратере по-прежнему сух, как змеиная чешуя, но воздух уже увлажнен, напоен теплом распоротых животов, вонью выпущенных кишок и запятнан сворачивающейся кровью. Ложа кормится, и из неизвестности за её стенами начинают доноситься звуки чего огромного, потрясающего, но пока что скрытого.
Жрец слышит стук сердца, барабанный бой и удары кулака по несуществующей ещё двери.
Прямые линии на передней стене удлиняются и соединяются между собой, обрисовывая вход, исчезнувший после того, как было завершено создание Ложи Эха, и её единственный обитатель вошел внутрь.
Обитатель.
Почему Ци Рекх знает это? Потому что, пока дверь возвращается в этот мир, а резня достигает своего апогея, видения и отголоски продолжают вопить на него, учить его, оценивать его. Колени жреца подгибаются. На какой-то миг, он уже не снаружи ложи. И он уже не Ци Рекх. Он внутри, окруженный всеми возможными телами, челюстями и аморфностями тьмы. Он внутри, жадно глядит на то, как возвращается дверь в стене. Он внутри, тот, кто пройдет по пути, в экстазе от того, что великое обещание, наконец, воплощается в жизнь.
Стук, доносящийся из ложи, вплетается в ткань того эха, что звучит только для Ци Рекха. Эхо имени столь великого, что оно может воплощаться лишь постепенно, один звук за другим. Могучая цезура ударом молота обрывает хор мертвых звезд.

Ммммммммммммммм…
Ааааааааааааааааааааа…
Д-Д-Д-Д…

Ци Рекх, отброшенный назад в свое тело, прижимает ладонь к виску. Повторяющаяся Д, краткий, внезапный звук, грозит расколоть его череп на куски. Имя из эха начинает обретать форму. Оно ещё не завершено, хотя жрец уже может попробовать его на язык — но не рискует, страшась разгневать стоящую за ним силу. Не стоит оскорблять её полуименем.
Справившись с болью в черепе, Ци Рекх вновь выпрямляется, полный решимости встретить обитателя Ложи Эха, стоя на ногах. Интересно, другие жрецы ощущают то же самое? Возможно, но он не может посмотреть на них, чтобы убедиться в этом. Взгляд Ци Рекха прикован к Ложе, к месту, где последние недостающие линии складываются в узор двери.
Путь открывается, и грядет тот, кто пройдет по нему.
Дверь проявилась полностью, и теперь грохот доносится не только из-за нее, но и из воздуха, и из головы самого Ци Рекха. Дрожь Ложи Эха и грохот ударов неизвестного существа о стены реальности смешиваются в единый ритм. И вот — о, славный миг! — дверь открывается со звуками скрежета камня о камень, треска энергоразряда и последнего вздоха из перерезанной глотки.
Две массивные каменные плиты на лицевой стене здания выворачиваются наружу, выпуская на волю отзвуки эха, долго томившиеся во тьме внутри. Теперь они свободны и их торжествующие голоса звучат громче, чем когда-либо. Сам по себе возникает спуск, камень разворачивается от двери до залитого кровью пола ровным полотном, как будто выдвигается металлическая десантная рампа.
С минуту не видно и не слышно ничего, кроме беспрерывного, безумного хора отзвуков эха. Затем, наконец, в проеме появляется фигура.
Сначала невозможно разобрать ничего, кроме общих очертаний силуэта — крупного, но неопределенного, смазанного тенями из глубины Ложи. Затем её обитатель начинает спускаться вниз, и, с каждым шагом, его облик виден все более ясно. Тот, кто идет навстречу давинцам, способен внушать ужас — он вдвое выше их, шагает на двух ногах, одна из которых мощна, мускулиста и оканчивается копытом, другая же — суставчатая паучья лапа. Легко представить, что походка такого создания должна быть в лучшем случае неуклюжей, но нет — оно движется с грацией, оставляющей ощущение едва сдерживаемого желания броситься вперед с немыслимой быстротой.
На теле создания мешком висит какое-то одеяние… Нет, понимает свою ошибку Ци Рекх, это не одежда, а плоть обитателя Ложи. Болезненно-белого цвета, она свисает с его оголенных костей, напоминая длинный свиток пергамента. Сходство усиливается, когда жрец замечает кровавые руны и татуировки, покрывающие изуродованную плоть. Некоторые из них подмигивают ему и что-то шепчут. Кости, которые видны Ци Рекху, будто закопчены огнем, но при этом блестят, обмотанные колючей проволокой. На руках плоти не осталось вовсе, и они сгибаются в нескольких местах, заканчиваясь длинными, элегантными ладонями, обещающими ласку заточенных ножей.
Его голова и лицо… Ци Рекх не новичок в ритуальных уродствах. Всю его сознательную жизнь они были частью того, чем он занимался в качестве жреца Ложи Гончего Пса. И, несмотря на это, у него пересыхает во рту, когда он смотрит в лицо создания. Никогда прежде Ци Рекх не видел, чтобы преображающее искусство обезображивания заходило настолько далеко. Несомненно, что когда-то это существо было человеком — в его лице осталось как раз достаточно частичек, глядя на которые, можно определить, в каких направлениях шли трансформации. Это ходячее чудо, это произведение божественных сил когда-то было изменено не сильнее, чем сам Ци Рекх сейчас.
Его лицо… Как же оно чудесно.
Череп раздался во все стороны, кости вздувались и утолщались то здесь, то там. Над правой скулой вырос рог, загнутый кверху и разветвляющийся надвое. Кончики рогов настолько остры, что ими можно пронзить дурной сон или чью-то мечту. Нижняя челюсть, длиной с предплечье Ци Рекха, грозно выдается вперед. Часть зубов все ещё привычной человеческой формы, другие принадлежат хищникам древних эпох, на переднем краю же торчат змеиные клыки. Верхняя челюсть в своем основании так же широка, как нижняя, но затем плавно сужается, образуя крепкий и острый черный клюв. Оторванные губы свисают по обеим сторонам челюстей. Вся плоть на лице изодрана в клочья, полоски и жгутики незакрепленных мышц. Лоб, костяные выросты и изгибы которого напоминают образы с передней стены Ложи, заполнен массой глаз.
В этом создании не осталось ничего человеческого, но когда-то оно, несомненно, было подобно Ци Рекху. Подобное вознесение, полнейшее избавление от всех следов человечности — дар настолько щедрый, что его невозможно оценить.
Волшебное создание продолжает спускаться, плавными жестами приглашая окружающую реальность присоединиться к его невидимому танцу. Остановившись на полпути, оно обводит собравшихся жрецов внимательным взглядом своих многочисленных глаз, на мгновение, остановив их на Ци Рекхе.

…слепой глаза другого мысли другого бесконечность ждет на том конце пути узнай его имя его имя его имя…
Новый звук, новое значение, после гула, после хора, после молота — воющий стон.
Ааааааааааааиииииииииииии…
Моргнув, Ци Рекх вновь обретает способность видеть — как раз вовремя, чтобы лицезреть следующее чудо.
Создание, раскинув руки, обращается к жрецам. Как оно может говорить с ними, не имея рта, с разорванными губами, со змеиным языком, утыканным осколками костей? Но оно говорит, потому что должно, потому что, наконец, пришло время им услышать его голос. Существо обращается к ним, управляя отзвуками эха. Легион голосов, воспоминаний и преступлений, скованный и связанный единой волей, он звучит бесконечным ударом грома. Ци Рекх пошатывается, и вместе со жрецом шатаются воздух вокруг него и сама гора.
— Дети Давина, — провозглашает создание. — Дети богов. Мои дети. Я — Гехашрен.
Гехашрен. Ночь содрогается, услышав это имя. Гехашрен, пророк, впервые принесший слово богов на Давин — тот, древний и давно умерший Давин, что явился Ци Рекху в одном из его видений. Мир, не знавший божественных откровений, но просвещенный Гехашреном, отцом нынешнего, праведного Давина. Последним творением тех, кто строил гордые башни старого мира, стали Ложи. После них давинцы возводили лишь юрты в степи. Память о Гехашрене воплотилась в Ложе Эха, той, которой суждено было править всеми прочими. Сам же просветитель Давина, научив его жителей почитать богов, вошел в двери законченной Ложи Эха и исчез, отправившись ходить по священным дорогам.
Ци Рекх узнал все это только сейчас, ибо пророк варпа вернулся к своим детям, неся им благословенную ясность понимания. Прежде его имя почиталось среди святых, его учениям следователи неукоснительно, но все легенды о Гехашрене были неуловимо обрывчатыми, как отзвуки эха. Теперь пророк вновь среди них, и все тайны откроются его последователям. Время предсказаний ушло, пришло время их исполнения.
Гехашрен откидывается назад и смотрит в небо, словно собираясь огласить ему приговор. Его руки обнимают Давин. А затем он зовет к себе целый мир.
— Придите!
И Давин приходит к нему. Призыв пророка достигает самых дальних уголков планеты, и это не просто сильнейший отзвук эха, не просто голос в душах людей, но зов, который слышен в реальности. Никто не сможет убежать, и никто не сможет противостоять ему.
Люди идут на зов. Они отправляются в путь в тот же миг, как слышат его, и миллионы жителей Давина покидают свои дома, ибо пророк призвал их.
Гехашрен взбирается на вершину пика, неся с собой свет, хранившийся в ложе. Теперь он дрожит и увивается вокруг него, жидкой гнилью стекая по склонам горы, пока вся равнина бесконечной ночи не становится источником болезненного света. Пророк стоит в её сердце, видимый всем из дальней дали, и ждет.
Жрецы ждут вместе с ним, в молчании, ибо теперь все слова и языки принадлежат Гехашрену, и они не вправе говорить без его позволения. Нет также никаких деяний, кроме тех, что замыслил пророк, поэтому жрецы просто ждут, день за днем, питаясь телами и соками своих павших спутников.
Проходит семь дней, и лишь тогда Гехашрен зовет их к себе. Жрецы покидают кратер по спиральной дороге и занимают свои места на скальном карнизе у ног отца Давина. И вот, видят они, на исходе седьмого дня сотни тысяч паломников уже заполняют высохшую равнину, и число их растет с каждым часом. Видя, что уже много верующих собралось пред его взором, Гехашрен начинает говорить с ними и учить их мудростям варпа.
— Блаженны жестокие, и переносчики болезней, — провозглашает он. — Блаженны одержимые, и убийцы, и ниспровергатели порядка. Блаженны алчущие и жаждущие, блаженны ярящиеся и проклинающие, что стоят со мной пред богами, ибо погибель Галактики в руке их!
Люди у подножия горы в исступлении взывают к воплощенному великолепию на вершине, и их поклонение, смешиваясь с отзвуками эха, удесятеряет громогласную мощь Гехашрена. Давин дрожит в унисон его проповеди.
Но для Ци Рекха, единственного среди всех, благоговение смешано с досадой. Его эхо исчезло, оно не влилось в хор смыслов Гехашрена и больше не говорит со жрецом. Оставив лишь пустоту, зияющую дыру в его душе, эхо покинуло Ци Рекха в решающий момент, когда он уже готов был услышать имя во всей его полноте. Предназначение осталось неясным. Куда же исчезло эхо и почему оно оставило его?
Как начиналось имя?
Гул… гудение… Нет, даже это уже не вспомнить. Да и зачем, если есть проповедь Гехашрена? Этого достаточно, этого более чем достаточно. И все же…
— Не думайте, что я вернулся низвергнуть вселенную мертвых законов или исполнить старые пророчества, — продолжает Гехашрен. — Это предстоит сделать вам. Вы, мои дети, воплотите их в жизнь. Вы понесете факел, от которого возгорится Галактика. Я вернулся лишь для того, чтобы возложить на вас великую обязанность. Я ходил по дорогам богов, и они одарили меня своими благословлениями. Я путешествовал меж звезд и помечал своими знаками миры наших врагов. Теперь настал ваш черед пройти по моим стопам. Вы ждали и служили на этой планете, но теперь ваше ожидание и ваша служба здесь подошли к концу. Настало время покинуть колыбель Давина и принести божественную истину в иные миры. Настало время исхода!
Гехашрен делает паузу.
— Вы отправляетесь в путь. Как вы будете путешествовать? В овечьей шкуре.
Пророк соединяет свои ладони, и реальность между ними сжимается в комок. Тогда он запускает свои острые когти внутрь сжатого пространства, сжимает костяные кулаки и резко разводит в стороны гигантские руки, напоминающие освежеванных змей. В широко раскрытых от изумления глазах Ци Рекха отражается разрыв в реальности.
Пламя и кровь выплескиваются из прорехи в небе, и становится видна скрытая за ней бесконечная и бескрайняя ночь космической бездны. Разрыв расширяется, достигая нижнего слоя облаков, небо сжимается вокруг, словно пытаясь прикрыть рану. Реальность кричит, впуская флот, выходящий из варпа.

* * *

На низкой орбите над Давином висят корабли всех видов и образцов. Ци Рекх видит их через созданную Гехашреном прореху так же отчетливо, как если бы они опустились к самой вершине горы, или как если бы он вознесся к верхней границе атмосферы.
Торговые, военные, колониальные корабли. Ци Рекх различает их типы, но только на самом примитивном уровне. Понятно одно — все они очень, очень древние, потрепанные, израненные, со следами челюстей хищников варпа на своих корпусах. Чем дальше жрец смотрит в разрыв, тем ближе перспектива смещается к флоту, так что теперь он может различать даже незначительные детали кораблей. Ци Рекх сосредотачивается на одном из грузовиков, восхищенный его невероятными размерами, и гадает, сколько тысяч паломников тот сможет вместить.
Но ведь никто из давинцев никогда не ступал на борт космического корабля. Он не подвергает сомнению мудрость Гехашрена, но все же не в силах понять, как, по мнению пророка, его народ должен взойти на эти транспорты? И потом, как они будут управлять ими?
Тем временем через разрыв уже видны внутренности грузовика. Ци Рекх сейчас на мостике, окруженный контрольными панелями, он стоит возле командного трона. Рядом лежит свитый в бухту потрепанный кабель, и, ведомый верой, жрец протягивает руку и касается его, ощущая в ладони прохладу металлической оплетки.
Пораженный, Ци Рекх хватает воздух полной грудью. Он снова внизу, на склоне горы, ошеломленно моргает, не помня себя от восхищения и ужаса. В его кулаке зажат обрывок кабеля с мостика космического грузовика. Он смотрит на него, затем поднимает взгляд на Гехашрена и видит, что несколько глаз пророка обращены к нему. Рот Гехашрена не способен передавать эмоции, и все же клюв немного поднимается над нижней челюстью, изображая легкую улыбку.
— Видишь? — спрашивает пророк тихим отзвуком, слышимым только Ци Рекху, и жрец кивает в ответ.
Он всегда знал о способности Акшуб путешествовать по миру, не встречая преград, и в одно мгновение оказываться в любой точке Давина. Насколько же могущественнее должны быть умения Гехашрена, прошедшего столько дорог в царстве богов? Тысячи лет он провел в стенах Ложи Эха, достаточно долго, чтобы осыпались прахом развалины старого мира, достаточно долго, чтобы стать прекрасным воплощением ужаса, возвышающимся сейчас на вершине горы. Осознание величия того, что теперь способен достичь Гехашрен, едва не лишает Ци Рекха сознания. Разумеется, для пророка не составит труда доставить свой народ на корабли. Кто поведет их к новой цели, сам Гехашрен или какая-то иная сила? Эта истина пока сокрыта от жреца.
Ему открыта другая истина: тот, кто пройдет по пути, провозгласит Исход.
Люди внизу кричат, возносят молитвы и рыдают в истерике веры, восхваляя Гехашрена и богов. Грандиозное движение внизу указывает на то, что толпа подбирается к ждущему её разрыву в реальности, который касается земли у подножия Горы Эха, истекая кровью, тьмой и измученным светом. Однако, Гехашрен поднимает руку, и одно это движение мгновенно останавливает людской прилив. Тысячи тысяч верующих смотрят на него, слушают и повинуются.
Пророк оборачивается к жрецам.
— Все ложи суть одна, — объявляет он, и Ци Рекх видит истину в словах пророка. Толпы внизу уже едины, собранные вместе путеводным огнем грядущей миссии и громогласными речами обитателя Ложи Эха.
— Но, — продолжает Гехашрен, — моим последователям нужны будут пастыри, ибо моя дорога лежит в стороне от вашей. Поэтому я должен наделить каждого из вас властью над частью собравшихся внизу паломников.
Змей и Дикий Кот, Волк и Медведь, Дракон и Крыса бросают друг на друга взгляды, лишенные прежней ненависти. Соперничество умерло в тот же час, когда их последователи принесли себя в жертву у подножия Ложи Эха. Все прежние войны и схизмы забыты, стерты словами величайшего среди них. Теперь повелители лож и последние из их племен в равной мере орудия в руках Разрушительных Сил. Будущее больше не принадлежит им, обещание бесконечного разложения в награду за исполнение повелений Гехашрена — все, что нужно жрецам.
Но Ци Рекху необходимо нечто большее. Он прячет гнев и безмолвно повинуется приказам вознесшегося создания, озарившего своим появлением жизни давинцев, но не желает упускать свое предназначение. Свое эхо.
Где оно может быть?
Только в одном месте.
Все остальные жрецы спускаются с горы и начинают заводить паству в разрыв, на корабельные палубы. Толпы инстинктивно следуют приказам своих повелителей, ощущая грандиозную тяжесть предназначения, а Гехашрен с вершины продолжает возглашать волю богов, громогласно направляя заблудших.
Ци Рекх же решается преступить все запреты, ещё раз пройти сквозь проем в скале, в одиночестве подняться по спиральной дороге к кратеру, встать лицом к лицу с Ложей Эха и взойти к двери. Там он найдет свое предназначение, и эхо вернется к нему. Ци Рекх исполнит то, что было доверено ему, и никому другому. Судьба провела его так далеко по этому пути, что жрец не верит в возможность неудачи. Только не после того, как он был так близок к откровению.
Склон, по которому снизошел к ним Гехашрен, вовсе не из камня, но из кости, и мозг в этих костях из спрессованных отзвуков эха. Шепотки скрипят под ногами Ци Рекха, и первый раз в жизни он ощущает страх, перед которым бессильна вера. Он страшится наказания, но упрямо идет дальше, поднимается к входу в Ложу, и, не останавливаясь, ступает внутрь.
Эхо ждет его там. Оно тяжело обрушивается на жреца, на все его чувства, чтобы, наконец, разом провозгласить полное имя его предназначения.
Гудение. Хор. Стук. Вой. И завершающий, сдавливающий змеиными кольцами звук.
Ллллллллллллллллллллллллллллллллл…
Имя вонзает в Ци Рекха свои когти.
МАДАИЛ.
МАДАИЛ.
МАДАИЛ.
Оно жаждет выпотрошить его. Это откровение когтей, знание клыков, истина боли. Чудо предназначения в агонии судьбы. Он станет проходом. Он будет путем.
Зрение возвращается к Ци Рекху, и он видит, что лежит на камнях у выхода из ложи, а над ним возвышается Гехашрен, улыбаясь своим клювом и внимательно глядя на него всеми глазами. Пророк говорит с ним, но не раскатами грома, а тихим отраженным эхом, ибо речь идет о знании, известном только им двоим.
— Ты понимаешь?
Ци Рекх кивает в ответ. Полная картина сияющего предназначения все ещё разворачивается в его разуме, но на ней уже видно великое разрушение, что он принесет, служа произнесенному имени.
МАДАИЛ.
— Я стану проходом, — бормочет жрец, пока кровь идет у него из горла.
— Последний дар на прощание, — шепчет Гехашрен и произносит два имени. В них звучит смерть, шипящая и гремящая костями. Они ждут в конце пути.
Пандоракс.
Пифос.

Гэв Торп
ПО ЗОВУ ЛЬВА

Буйство красок шторма разорвало реальность на части. Из кипящей точки перехода в варп вырвался звездный корабль, облаченный в сталь и ощетинившийся оружием. Лишь на мгновение разверзлась трещина в варп, и «Копье Правды» оказалось в обычном космосе. Почти сразу же открылись пусковые шахты, выплескивая красный свет из зевающих утроб ангаров.
Боевая баржа извергла из себя рой беспилотных зондов, которые бросились во все стороны, скручиваясь и переплетаясь сложным узором, будто пчелы возле улья. Их сканеры искали любые признаки непосредственной угрозы. Несколько минут спустя, патрульные корабли, извергая раскаленные добела струи плазмы, покинули свою механическую матку. Они разделились на три эскадрильи, одна впереди, вторая у кормы, а третья заняла позицию посередине боевой баржи. Защитив себя со всех сторон, «Копье Правды» начало длительный процесс замедления своей огромной скорости.
На командном мостике «Копья Правды», вооруженный, в полной боевой выкладке, Магистр Ордена Астелян, как и остальные члены его команды был готов к сражению. Он отдавал необходимые приказы по приведению корабля в состояние полной боеготовности. Такие приказы были не просто догмой. Несмотря на свое вооружение и патрульные корабли, «Копье Правды», как и любой космический корабль, был очень уязвим, после того как покидал варп. Подобно человеку, которому требуется время, чтобы воспринимать окружающий мир после потери сознания, так и боевой барже и её экипажу надо было приспособиться к обычному космосу.
Астелян был одет в силовые доспехи, как и три его товарища — Галедан, Асторик и Мелиан. Каждый из них был капитаном рот, которые в данный момент находились на борту боевой баржи. Их доспехи были матово-черными, и лишь красный крылатый меч на левом наплечнике — символ Легиона, и знаки роты на правом, разрывали эту черноту. Матово-серые трубки и кабели, выходящие из-под керамитового нагрудника, уходили под подмышки к рюкзаку, поставляя энергию силовой броне.
Несмотря на кропотливый уход, на каждом доспехе имелись небольшие, но видимые признаки износа — пятна ржавчины, заплаты от повреждений и самодельно изготовленные части. Астелян слышал, что были разработаны более новые версии брони, с усиленными соединениями и меньшим количеством слабых мест. Но с тех пор, как его Орден пополнял свои запасы в последний раз, прошло уже более четырех лет.
Четыре массивных фигуры Астартес окружало несколько дюжин функционеров, одетых в простые одежды или белые туники. Большая часть их находилась на автоматизированных рабочих местах, но некоторые держали в руках информационные планшеты, записывая приказы своих командиров. Щелканье логических машин, чирикание считывателей, шаги ботинок по палубе и шепот техников были единственными раздававшимися звуками. Все были полностью заняты: никакой болтовни, только краткие сообщения с командного мостика.
— Локальное сканирование — планетарных тел не обнаружено.
На поясе Астеляна висел силовой меч и потрепанный болт-пистолет. Он владел ими с тех пор, как стал сержантом, около четырнадцати лет тому назад. Они являлись таким же знаком отличия, как и те, что был выбиты на пластроне его нагрудника. Он перебирал пальцами рукоять меча, ожидая, пока сенсорный экран настроится.
— Локальное сканирование — искусственных тел не обнаружено.
— Широтные сенсоры — включены.
Медленно ползли секунды. После метафорической головокружительной встряски «Копье Правды» восстанавливало свои зрение и слух.
— Тактический дисплей — на связи.
Хотя сенсоры «Копья Правды» больше не окутывал хаос, требовалось время прежде, чем полученные судном данные будут сопоставлены и проанализированы.
— Локальная сеть коммуникаций — установлена.
Прошло еще несколько минут, пока техник не произнес:
— Локальное сканирование — окончено. Угрозы не обнаружено.
Хотя и не слышались вздохи облегчения, напряженность на мостике несколько рассеялась. Настороженность сменилась сосредоточенностью, осторожность — любопытством.
Астелян смотрел на огромный цифровой дисплей, на котором отображалась обработанная входящая информация. На данный момент изображение было достаточно грубым. Всего лишь условное, похожее на модель из проволоки, изображение звездной системы и ее главных астрономических тел — пройдет несколько дней, когда общая картина будет закончена. Исследовательские зонды продолжали мчаться сквозь звездную систему, собирая данные.
За несколько прошедших часов, в различных точках, разбросанных во внешних пределах системы, еще восемнадцать кораблей вырвались из варпа. Каждый породил свой собственный маленький выводок кораблей эскорта и исследовательских зондов. Семь боевых барж, три авианосца и восемь легких военных крейсеров спускались к молчаливым мирам, находящимся на орбите темно-красного солнца. Невидимые, напряженные лучи лазерной связи рассекали пустоту, ища местонахождение других кораблей флота.
Несколько часов спустя, контакт между всеми судами был полностью установлен. Флот, скорректировав свой курс и рассчитав скорости высадки, начал спускаться к основным мирам.
Темные Ангелы всерьез начали исследование системы DX-619.
Как бы этого не хотелось, но, требовалось, по крайней мере, еще семь дней, чтобы флот замедлился до скорости приемлемой для маневрирования по орбите. Астелян был терпелив, и решительно использовал полученное время, для того, чтобы собрать как можно больше информации об этом, неотмеченном на картах, клочке галактики.
Радио сигнал, слабый, практически не заметный, привел Темных Ангелов сюда. Едва слышный шепоток на фоне излучения вселенной. Вернее всего, он не был ни космической аномалией, вызванной эмиссией звезды, ни старым тысячелетним эхом цивилизации, давно канувшей в пыль прошедших веков. Такое случалось в девяноста пяти процентов систем, которые группа исследовала за прошедшие пять лет. Почти все они были покинуты, и даже в разгар распространения человечества среди звезд, их обходили стороной.
В первые годы войска Великого Крестового Похода, неся правду Империума, с успехом обнаруживали сотни миров в относительно плотно заселенных системах вокруг Терры. Здесь же, в зияющей пропасти между спиральными рукавами галактики, такие поселения всегда были редки, а такие, которые смогли пережить изоляцию Эры Раздора, вероятно вообще не существовали.
С каждым варп-прыжком, Астелян всегда был готов к действиям, к неожиданным открытиям, и с каждым прыжком его ожидания обнаружить давным-давно заброшенный оплот человечества укреплялись.
И было понятно, почему Астелян с таким ожиданием смотрел на данные мониторов. Поскольку флот постепенно сближался, он просчитывал в уме результаты сканирования, выведенные на множество экранов, заполняющих стены мостика. Техники суетились над пультами управления коммуникациями, разражаясь проклятиями, когда связь терялась, и, улыбаясь своим коллегам, когда связь восстанавливалась.
Астелян не обращал на них внимания, его взгляд сосредоточился на одной из частей главного экрана — точке перехвата трансляции радиосигнала. Именно к этой маленькой волнистой линии были прикованы мысли Астеляна. Тусклая белая линия на черноте экрана, и только частотные колебания выдавали в ней нечто большее, чем статический фон излучения вселенной.
— Четыре дня, — сказал он себе. Четыре дня до контакта. Четыре дня до того, как он прикажет флоту развернуться и выдвинуться к точке перехода для следующего прыжка. Дальнейшее замедление будет пустой тратой времени, перед варп-прыжком вновь следовало разогнаться. У него оставалось четыре дня, чтобы его надежды оправдались.
Оторвав взгляд от радиосигнала, Астелян кивнул своему заместителю Галедану. Поклонившись, капитан принял управление и занял место Магистра Ордена. Астелян развернулся и ушел.

Астелян, облаченный в распахнутую тунику, сидел за маленьким столом, внимательно изучая список вооружения.
— Командующего просят пройти на мостик, — зазвучавший в каюте, сквозь решетку коммуникатора, голос Галедана казался металлическим, и не мог точно передать настроения капитана. Но если бы ситуация оказалась критической и требовалось срочное присутствие Магистра, Галедан был бы более определенным. Отсутствие общей тревоги убедило Астелана, что вероятней всего, это не что иное, как обычное подтверждение полномочий или поступление результатов сканирования, которые требуют его авторизации.
Он аккуратно положил списки в ящик стола и встал. Из маленького иллюминатора смотрели звезды DX-619, теперь казавшиеся намного ближе. С краю четко вырисовывались темные контуры планеты. Ничего нового. Они уже три дня приближались к планете, и оставалось чуть больше двух дней, когда они её достигнут.
Сбросив усталость, Астелян зашагал по металлу и пласкриту внутренностей корабля, направляясь к мостику.
Когда тяжелые двустворчатые двери с шипением открылись, Астеляну открылась бурная деятельность. Техники, собравшиеся маленькими группами, по четыре-пять человек, склонились над приборами, проверяя друг у друга вычисления и полученные данные.
Галедан обернулся, и Астелян увидел мерцающий в глазах своего заместителя выжидающий взгляд. В отличие от Магистра Ордена, Галедан был в броне, как и приличествует командующему на мостике. Сервоприводы его доспеха заскрипели, когда капитан указал на главный экран.
Как только Астелян подошел поближе, его глаза немедленно впились в изображение радиосигнала. Застыв в трех шагах от экрана, он разглядел пик на маленькой линии. Он не был особенно высок, но это было определенное отклонение. Восстанавливая свое самообладание, Астелян отступил к Галедану. Капитан направил вопрошающий взгляд на главного техника, и в ответ получил бессловесный кивок.
— Докладывай, — произнес Астелян.
— Подтвержденный искусственный радиосигнал, командор, — ответил Галедан, улыбка мелькнула у него на губах.
Астелян направил всё свое внимание на главного техника, долговязого мужчину с редкими волосами и серой щетиной.
— Автоматизированный? Местоположение? — спросил Астелян. До этого, они пару сталкивались со старыми радиомаяками или спутниками связи, которые самым чудесным образом все еще функционировали, хотя уже прошли столетия с момента гибели тех, кто их запустил.
— Четвертая планета. Не скажу точно, но очень похоже, что сигнал не автоматизирован, — заверил его техник.
— Общая тревога, — приказал Астелан. — Передайте остальным кораблям полученные нами данные. Место встречи — точка сигма-абсолют и, пожалуйста, передайте Магистру Ордена Белату, чтобы он присоединился ко мне как можно скорее.

Дальнейшее сканирование показало, что жители планеты имеют возможность общаться по радио, а вскоре техники подтвердили, что жители планеты — люди и разговаривают на одном из диалектов Терры. Новость о том, что действительно обнаружен изолированный человеческий мир, быстро облетела флот, и Белат незамедлительно направился на «Копьё Правды», на встречу между двумя Магистрами Ордена.
Закованный в доспехи Астелян, стоял в одном из стыковочных доков своего корабля, ожидая прибытия Белата. Его сопровождали три командира находящихся на борту рот и почетный караул из воинов первой роты.
Ангар вокруг них был заполнен десантными модулями, огромными бомбардировщиками типа «Кастелян» и штурмовиками «Предвестник», рядом стояли похожие на ястребов пять перехватчиков класса «Падальщик». Большую часть оставшегося пространства заполняли стеллажи с бомбами и ракетами, ящики с боеприпасами и стойки с энергоносителями.
Тусклое мигание сигнальной лампы над головой Магистра сообщило о прибытии транспорта Белата. Механизмы на потолке и в полу пришли в действие, повеяло ветерком, когда внутренние двери шлюза открылись, и воздух из ангара устремился в вакуум. Гидравлика захрипела, и из тяжелого лифта появился гладкий, похожий на орла корабль. Его сигнальные огни мерцали оранжевым цветом, отбрасывая танцующие тени на собравшихся вокруг Астартес.
Когда лифт остановился, Астелян подумал, как мало он знает о своем госте. Это был первый удобный случай, чтобы встретиться с Магистром дружественного Ордена лицом к лицу. До этого его контакты с Белатом ограничивались простыми формальностями. Флот Белата и его Орден присоединились к Астеляну совсем недавно, двумя неделями ранее, в системе Калкабрина. Белат сообщил Астеляну, что сам примарх Темных Ангелов — Лев, отправил его, чтобы он и его войска присоединились к экспедиции.
Астелян ничего не знал о Белате, но в эти дни это было не удивительно. После того, как на Калибане был обнаружен их примарх, в Легион произошел огромный приток воинов. И многие Магистры, которые исследовали галактику и вели военные действия во всех её уголках, никогда не встречались друг с другом.
И простой факт, что именно такой Магистр Ордена был послан на помощь Астеляну, был крайне любопытен. Орден Астеляна и так был достаточно велик и дополнительные войска вряд ли сделали бы его сильнее.
— Вероятно, Лев хочет, чтобы Белат получил немного опыта рядом с ветеранами, прежде чем начнет самостоятельный путь, — сказал Галедан. Он прошел с Астеляном длинный путь и легко угадывал мысли командира.
Астелян что-то пробормотал, уклоняясь от ответа. Его пристальный взгляд устремился на шаттл, спустившийся в ангар. Похожий на клюв, нос корабля с шипением распахнулся, преобразуясь в посадочный трап, по которому спускалась одинокая закованная в силовые доспехи фигура.
Белат был молод, возможно, тридцать — тридцать пять лет. Учитывая, что за несколько последних лет мощь Легиона увеличилась почти на двадцать тысяч, Астеляна не шокировало появление столь юного Астартес, занимающего должность Магистра. После контакта с Калибаном множество офицеров рот были выдвинуты на должности Магистров Орденов, состоящих из новобранцев, и сам Астелян, именно так и достиг своего высокого звания. Позже было принято решение более не раскалывать существующие ветеранские Ордены с Терры, но Орденов калибанийцев было слишком много и стало неизбежным то, что некоторыми из последних пополнений командовали неопытные воины.
У Белата были бледная кожа и темные волосы, свойственные многим калибанийцам, но глаза были ярко-синими, а не привычными карими или серыми. Его волосы были коротко стрижены, что на фоне длинных кос Астеляна сразу же бросалось в глаза. Лицо Белата несло молчаливую торжественность.
Прибывший остановился перед Астеляном и в приветствии прижал кулак к своей груди. В ответ Астелян кивнул, и ему в глаза сразу бросилась одна деталь.
— Что это? — спросил Астелян, указывая на правый наплечник Белата. У обычных космодесантников на нем располагались знаки отличия и ранга, но у Магистра Ордена на нем красовался герб — щит, разбитый на бело-синие четверти, украшенный мечом, сжатым когтистой лапой.
— Это — символ моего ордена, — ответил несколько озадаченный Белат. — Ордена Крыло Ворона.
Недоумевающий Астелян посмотрел на Галедана.
— Один из рыцарских орденов, — ответил капитан. — Знак отличия калибанийцев.
— А это? — сказал Астелян, осуждающе переводя палец на другой наплечник Белата, на котором символ Темных Ангелов обрамлял темно-зеленый фон.
— Блистательный Лев Эль’Джонсон постановил, что воины с Калибана должны носить зеленый цвет — цвет лесов нашего родного мира, — без малейшего намека на вызов ответил Белат. — Это должно нам напоминать о сражениях под командованием Льва за обладание властью над Калибаном.
Астелян без комментариев кивнул. Оба Магистра Орденов стояли в тишине, еще несколько биений сердца рассматривая друг друга, прежде чем Астелян заговорил вновь.
— Приветствую на борту «Копья Правды», — сказал он, протягивая руку. — Рад познакомиться.
Белат смутился, а затем, улыбнувшись обезоруживающей улыбкой, пожал руку Астеляна.
— Это честь для меня, — ответил молодой Магистр Ордена.
Сопровождаемый своим окружением, Астелян провел Белата из стыковочных доков в главный зал, который простилался на всю длину «Копья Правды». Шагая к ближайшему скоростному лифту, они проходили мимо огромных сводчатых арок, за которыми виднелись готовящиеся к сражению космодесантники Астеляна. Отделение за отделением, облаченные в силовые доспехи воины, отправлялись на стрельбы и тренировки под строгим надзором своих сержантов. Знамена покинули свои места на стенах помещения, вмятины и царапины на броне тщательно замазаны краской, торжественные клятвы перед символами Легиона обновлены.
— Мой Орден тоже готов к сражению, — заверил Белат, когда группа остановилась перед дверями лифта.
Один из охранников почетного караула выступил вперед и нажал на широкую пластину на стене. Дверь лифта распахнулась. Астелян вступил внутрь и оставил позади эскорт. Лифт оказался кубом приблизительно десять футов в длину во всех направлениях с толстыми пласкритовыми стенами. Галедан, Асторик и Мелиан присоединились к ним.
— А действительно ли он готов? — спросил Астелян, когда дверь, закрывшись, хлопнула.
Лифт затрясся, и начал быстро поднимаясь сквозь палубы боевой баржи.
— Не понял? — сказал Белат, повышая свой голос так, чтобы его было слышно сквозь грохот цепей и механизмов.
Задрожав, лифт на мгновение остановился, а затем продолжил движение, но уже горизонтально, продвигаясь к носу баржи. Прежде чем ответить, Астелян внимательно посмотрел на него.
— Мы созданы, чтобы нести галактике мир и слово Императора — произнес Астелян. — Хотя мы можем принести и войну, но мы не должны жаждать этого.
— Мы были созданы, чтобы сражаться — парировал Белат.
— Да, но мы несем ответственность за выбор, против кого мы должны сражаться, — сказал Астелян. — Когда мы идем в бой, мы должны быть уверенны, должны знать, что поступаем правильно. Отсюда приходит наша искренняя радость победе. Мы становимся ужасающим противником, мы совершаем страшные вещи, чтобы другие узнали о безумном страхе наших врагов. Гнев, выпущенный наружу, не нужно и не должно останавливать. Неустанные в нападении, сильные в защите, всё это признаки Астартес. Наверное, нас все-таки слишком легко побудить к войне, даже из-за пустяка, но мы должны помнить, что мир, сокрушенный под нашими пятами, может затаить обиду, и потребуются целые гарнизоны и множество ресурсов, чтобы охранять его. Мир же, который по доброй воле принимает мудрость Императора, должно встречать как брата, поскольку он добавляет силу, а не умаляет её.
— Наши тела и разум усовершенствованы для того, чтобы стать мечом Льва, — сказал Белат. — Куда он его направит, туда и падет наше лезвие. Не наше дело судить, мы просто приводим в исполнение его волю. Позволь дипломатам, и бюрократам обсуждать причины, а нам позволь посвятить себя уничтожению наших врагов.
Как будто подчеркивая слова молодого Магистра, лифт внезапно остановился и где-то над ним зазвенел звонок. Галедан открыл дверь и три капитана вышли в коридор. Белат бодро зашагал вперед, но Астелян придержал его за руку, развернув так, что их лица находились друг напротив друга.
— Также как и я, ты командуешь более чем тысячей самых прекрасных воинов в галактике, — сказал Астелян. — Император дал нам силу и власть, но при этом требуется трезвый ум, чтобы владеть ими мудро. Я не знаю, что ты узнал о войне в своем ордене, но то, что я от тебя услышал, является кровавым и бессмысленным, и только дурак может поступить так.
— Лев выбрал меня, чтобы возглавить этот Орден, — сказал Белат, мягко, но настойчиво освобождаясь от захвата Астеляна. — Я получил приказ от примарха, и, не колеблясь, его выполню.
Ничего не сказав, Астелян пошел от лифта прочь и повернул налево по коридору. Большая двустворчатая дверь, вырезанная из дерева, резко контрастировала с пласкритом стен и металлической отделкой. Резьба имела угловатый, абстрактный дизайн. Пальцы Астеляна, закованные в латную перчатку, пробежали по линиям и изгибам, прослеживая их.
— Я сам сделал эти двери — сказал Магистр Ордена, глядя на Белата — В течение многих часов я трудился, копируя из памяти образы, которые видел в длинных залах Сибранских степей Терры — места, где я вырос. В этих рисунках заключен рассказ, и тот, кто их понимает, может прочесть его.
— Какой рассказ? — спросил Белат, гнев в его голосе сменился заинтересованностью.
— Позже, — неохотно ответил Астелян, открывая двери. — Мы должны спланировать кампанию.
— Позже так позже, — сказал Белат, входя за Астеляном в комнату.
Они оказались внутри операционного зала «Копья Правды». Вдоль стен размещались ряды чистых экранов и устройств коммуникации, перед которыми стояли длинные скамьи, пока еще пустые. Аромат скрытой мощи наполнял воздух, выжидающий, когда тихая комната превратиться в командный эпицентр военных действий.
Белат не стал рассматривать оборудование, подобное имелось и на его собственном судне, вместо этого он зашагал к огромной овальной стеклянной таблетке в центре помещения. Астелян последовал за ним, отправив Асторика активировать гололит.
Стекло ожило, сначала тускло-серое, оно разгорелось до яркого зеленого цвета. Капитан ловко нажал несколько кнопок и медленно вращающаяся, пылающая трехмерная сфера повисла над столом. Нажав еще несколько кнопок, на поверхности сферы высветились небольшие участки, вокруг которых мерцали огни, разбросанные случайным образом.
— Это — четвертая планета системы, — объявил Астелян. — В настоящее время мы находимся приблизительно в семистах тысячах километрах от низкой орбиты стандартной эклиптической плоскости. Визуальные данные пока не доступны, но я подсветил источники скачков энергии и радиопомех. Вероятнее всего это урбанизированные районы.
— Они заселенны? — спросил Белат, в его голосе слышалось значительное волнение.
— Да, заселены, — сказал Астелян с улыбкой. — Кажется, вы присоединились к нам как раз вовремя. Пять лет мы скитались по этому дикому району космоса и, наконец-то, нашли признаки жизни. Я надеюсь, что ты понимаешь, насколько тебе повезло.
— Конечно, — сказал Белат. Он глубоко вздохнул, а затем развернулся и встал перед Астеляном, его кулак был торжественно прижат к груди — С твоего разрешения, я хотел бы возглавить нападение.
Асторик и Галедан рассмеялись, но взгляд Астеляна быстро заставил их замолчать.
— Твой энтузиазм похвален, но еще немного рано говорить о нападении — ответил Магистр Ордена.
— Вы планируете вступить в контакт? — спросил Белат, устремив взгляд на гололитическое изображение планеты.
— Я еще не решил, — ответил Астелян. — это очень деликатная ситуация.
— Насколько мы полагаем, жители планеты пока еще не знают о нашем присутствии, — сказал Галедан, уставившись на мерцающее трехмерное изображение так, будто это была настоящая планета. — Контакт раскрыл бы нас, и мы потеряли бы элемент неожиданности.
Астелян согласно кивнул.
— В этих беспорядочных коммуникациях, — признался он, — я не знаю, как бы мы вступили в контакт, и с кем именно. Нет ни одной официальной планетарной частоты. Кажется, мы имеем дело с несколькими государствами и правительствами.
Белат посмотрел на него, его лицо было задумчиво.
— Это могло бы оказаться преимуществом, — произнес он. — Мы могли бы вступить в контакт с одной из наций и иметь дело непосредственно с ними — используя их как партнеров, а они в свое время представят нас остальным.
— Но с кем мы первоначально заключим союз? — сказал Астелян, встряхивая голову. — Мы не знаем, кто доминирует на планете, если вообще такой есть. Такое союзничество может вызвать конфликт между государствами, или даже гражданскую войну.
— Нам нужно собрать как можно больше информации, прежде чем мы сможем продолжить… — сказал Асторик. Он взглянул на собравшихся, а затем продолжил, — изучать эту планету.
— Коммуникационные техники анализируют поступающие сигналы, — сказал Астелян. — Мы можем многое узнать, изучая данные радиоперехвата.
— А почему бы просто не прийти и не посмотреть? — предложил Белат — А еще лучше, захватить и допросить несколько местных жителей.
— Для этого нужно какое-то отдаленное место, — сказал Галедан, глядя на гололит. Он в удовлетворении кивнул и указал на один из районов южного континента. — Вот эта область кажется малонаселенной. Города слишком рассеяны, и есть много мест, чтобы приземлиться незамеченными.
Асторик обратил внимание на данные, проплывающие рядом с изображением планеты.
— Через три корабельных часа на эту часть планеты придет ночь, — сказал капитан. — Одна из лун будет на убыли, другую вообще не будет видно.
— Я возглавлю короткую вылазку на поверхность, создам наземную базу и соберу как можно больше информации, — заявил Астелан. — Мы с ротой разведки десантируемся сегодня вечером, и посмотрим, что сможем найти.
— Вы уверены, Магистр? — спросил Галедан. — До тех пор пока мы не получим больше информации было бы более разумно, если бы я или один из других капитанов возглавили вылазку. Вы слишком ценны, чтобы подвергать себя риску.
Жесткий взгляд Астеляна уперся в него.
— Прошло три года с тех пор, как я последний раз ступал на землю, — прорычал Магистр. — и будь я проклят, если не ступлю на эту планету первым!

Желание Астеляна исполнилось, и он был первым, кто спустился со штурмовой рампы огромного десантного корабля «Предвестник». Корабль был больше похож на маленькую крепость, вырисовывающуюся силуэтом на фоне облачного неба, чем на транспорт. Его контуры нарушали восемь бронированных башенок, вооруженные лазерными пушками. Многозалповые ракетные установки и уничтожающие живую силу тяжелые болтеры смотрели на горизонт своими мертвыми глазами.
Визг антигравитационных двигателей заставил Астеляна уступить путь. Десять реактивных мотоциклов, разбитых по парам, пронеслись мимо, на их наездниках была одета только верхняя часть доспехов. Когда они удалились на несколько метров от десантного корабля, их двигатели разразились пронзительным завыванием, и эскадрон разведки стремительно разделился. Вскоре, вспышки их реактивных двигателей исчезли в темноте. Сразу за ними, заявляя о себе более глубоким рокотом двигателей, из внутренностей «Предвестника» выскочили два «лэндспидера», их тяжелое вооружение было готово обеспечить поддержку реактивным мотоциклам.
Отделения Астартес спускались по трапам, десантный корабль дрожал от веса множества шагающих по пластстали ног. Отделение за отделением, рота собиралась вокруг своего капитана, чтобы в дальнейшем занять позиции на местности.
Астелян пристально смотрел направо и налево, осматривая округу. Оцифрованный пейзаж проецировался на его глаза авточувствами шлема так, что ночью он видел также как и днем. Согласно Асторику, в трех километрах отсюда был средних размеров город. Место высадки находилось на перепутье полей, отделенных высотой по грудь стенами и канавами. Тут и там виднелись небольшие группы хозяйственных построек. На западе был густой лес, за которым находился город. На севере поля примыкали к обрывистым холмам, остальная часть ландшафта была открытой и плоской. Именно эти длинные, хорошо простреливаемые пространства повлияли на решение Астеляна приземлиться в этом месте.
Именно здесь Астелян надеялся вступить в контакт с жителями планеты.
До этого, он присутствовал еще на трех первых контактах и знал, что следующие часы и минуты будут жизненно важны. Сканирование показало отсутствие орбитальных кораблей, и даже элементарных спутников связи, таким образом, появление гостей, прибывших из космоса, могло бы очень сильно шокировать местных жителей. Астелян выбрал эту тихую местность, чтобы акклиматизироваться к миру и тихонько проникнуть в местную жизнь. Было бы неблагоразумно бросить закованных в броню воинов в сердца главных городов планеты, конечно, если повсеместная паника не была бы желаемым результатом.
То, что мир не имел способных к космическим полетам кораблей, было сюрпризом, но не стало новостью. Большое количество знаний было утеряно в течение долгих темных столетий, множество миров вверглись в жестокое варварство и суеверия. В настоящее время, эта планета не была ни другом, ни врагом, а просто интригующей загадкой, которую Астелян жаждал быстрее разгадать.
Магистр разбил командный пункт в пятистах метрах от «Предвестника», на заброшенной ферме. Это был комплекс из простых кубических пласкритовых построек, выполненных по образцу установленному стандартными шаблонными данными, разбросанными по всей галактике в эпоху завоевания человечеством звезд. Пока остальные подразделения размещались в подобные здания и вокруг стен, окружающих место посадки, Астелян праздно размышлял, а будет ли здесь найдены другие материальные воплощения стандартных шаблонных конструкций. Хотя это его особо не касалось, но Механикумы с Марса должны заинтересоваться.
Звук отдаленного взрыва оторвал Астеляна от его мыслей, и он метнулся наружу, втискивая свое тело в низкий дверной проем. Среди деревьев, в небо поднимались клубы дыма. Он видел вспышки пламени, а несколько мгновений спустя до него донеслись звуки множественных взрывов.
В шлеме Астеляна затрещал коммуникатор. Отдав мысленную команду, он активизировал его. Это был сержант Аргеон, командир разведки.
— То, что выглядело как маленький городок, на самом деле оказалось, военной базой, Магистр, — беспечно сообщил сержант. — Не думаю, что они ждали гостей.
Астелян громко выругался. Реактивные мотоциклы были почти в трех километрах, и чтобы преодолеть это расстояние, частям поддержки требовалось несколько минут. Но прежде, чем он смог дальше анализировать сложившуюся ситуацию, обостренные авточувства доспехов привлекли его внимание.
Ошибки не было, это был гул приближающихся реактивных турбин.
Защитные радары на «Предвестнике» также обнаружили подлетающие самолеты, и град ракет понесся ввысь, на запад. Взрывы пузырились в низких облаках, закрывающих небо, но сказать поражены ли цели, не представлялось возможным.
Не прошло и минуты, как пришел ответ. Возникшие в небе маленькие черные силуэты длинной цепью падали на «Предвестник». Они распускались вокруг десантного корабля и на его корпусе цветами огненного разрушения, разбрызгивая по своей траектории некий вид воспламеняющегося топлива. Было очевидно, что, по крайней мере, одному из самолетов удалось уцелеть.
Когда Магистр Ордена начал анализировать этот новый поворот событий, у него в ухе вновь возник голос Аргеона.
— Они готовятся к нападению на наши позиции, — сказал сержант. — Какие будут приказания?
— Отступите на километр и выставьте новый кордон, — ответил Астелян. Реактивные мотоциклы предназначались для разведки, а не для обороны.
— Есть, Магистр, — сказал Аргеон.
Тактический дисплей показал, что сержант Кайван по собственной инициативе вместе со своими тремя отделениями двинулся вперед, беря под контроль границу леса. Астелян, будучи уверенным в том, что Кайван знает, что делает, позволил сержанту поступать так, как тот посчитает нужным.
— Схема вывода войск, Магистр? — спросил по комм-связи сержант Як.
— Только после того, как мы узнаем мощь их воздушных сил, — ответил Магистр. В погрузке войск на горящий «Предвестник» было мало смысла, пока Астелян не знал, было ли у врага оборудование, способное сбить самолет.
Следующий сигнал обозначил пришедшее с орбиты сообщение.
— У меня есть подтвержденные координаты для орбитальной бомбардировки, — это был Белат, тон его голоса был тихим и уверенным.
— Ответ отрицательный — ответил Астелян. — У них может не быть орбитальных кораблей, но мы понятия не имеем, есть ли у них наземные установки, способные нанести ответный удар. Не покидайте своих позиций.
— Понял, — сказал Белат. — Я направлю суда для установления господства в воздухе.
— Да, прикрой посадочную зону и приготовь свои роты к высадке, — сказал Астелян.
— Они уже готовы, — с ноткой обиды ответил Белат.
— Тогда жди моего приказа, — сказал Астелян.
К настоящему моменту у «Предвестника» полыхало около половины корпуса. Его уцелевшие турели выпускали в облака почти непрерывный поток противовоздушных ракет. Реактивные самолеты, не скрывая грохота, проносились над головой, а спустя пару коротких мгновений земля сотрясалась от сильных взрывов.
Тяжелые бомбы оставляли на травянистой грязи огромные воронки, вздымая высоко в воздух шлейфы из камней и почвы. Некоторые снаряды попадали прямо в десантный корабль, откалывая большие куски пласталевой брони и рокритовой обшивки.
За ними стремительно последовали еще несколько оглушительных взрывов, которые, хотя и казались слабее бомбовых ударов, но были более точными и многочисленными. Это означало, что на зону высадки навели артиллерию.
Из леса доносился грохот стрелкового оружия, дополняемый треском болтеров. Отделения Кайвана вступили в схватку со своим новоявленным врагом. Астелян вновь выругался. У него было слишком мало информации, чтобы на её основе выстроить приемлемую стратегию. Количество врагов, их позиции и их возможности оставались неизвестными.
Перед лицом собственной неосведомленности Магистр Ордена обратился к основной стратегии Астартес — атаковать и доминировать на поле боя.
— Кайван, держать позицию, — быстро пролаял Астелян по комм-сети. — Я хочу, чтобы координаты этих артиллерийских частей были переданы Магистру Ордена Белату. Як, размести своих опустошителей на холмах, и обеспечь огонь прикрытия. Пускай остальные отделения следуют на север и поддержат Кайвана. Мелиан, будь готов выйти на подкрепление любому флангу.
Когда войска пришли в движение, Астелян нырнул обратно в сельский дом. Внутри он был пуст, если не считать несколько сломанных кусков мебели и разбросанных тряпок. Сержант Геменот установил тактический дисплей в центре главной комнаты. Это была простая вертикальная стеклянная пластина с проектором, связанным с комм-сетью боевой баржи Темных Ангелов, которая находилась на геостационарной орбите в тысячах километрах над ними.
На экране отображался неровный ландшафт окружающей местности, расположение отделений Астеляна было отмечено символами, сильно вибрировавшими на искусственном поле боя. Астелян пытался сопоставить данные сегментного дисплея о перестрелке и взрывах снаружи с гудящими по комм-связи его шлема докладами. Ситуация была не из лучших; он все еще чувствовал, что у него не было ясной картины происходящего.
— Отделения два и три, построится у моей позиции, — сказал он своим стражам, выходя наружу.
Темные Ангелы сомкнулись вокруг Астеляна, когда еще один залп снарядов врезался в землю возле фермы, забросав их комками земли, шрапнель и осколки камней бессильно гремели об их доспехи. Спрятавшись за окружающую постройки низкую стенку, Астелян смотрел на лес.
Оттуда все еще доносилась стрельба и взрывы, колыхающие верхушки деревьев. На других направлениях угроза казалась незначительной, поэтому он повел своих людей в сторону леса.
Пока Темные Ангелы трусцой бежали к линии деревьев, на них обрушился еще один артобстрел. Астелян почувствовал толчок ударной волны, в то время как боевых братьев Ратиса и Кериоса она сбила с ног. Астелян остановился и с беспокойством обернулся, но двое Астартес уже встали и подняли болтеры, их доспехи покрывали выбоины и царапины, но они не были пробиты. Убедившись, что никто из них не ранен, Астелян быстрым шагом продолжил путь к деревьям, на ходу доставая энергетический меч и болт-пистолет.
Деревья стояли плотно, густой полог листвы окутывал лес мраком. Сквозь палые листья пробивалось несколько папоротников, но в целом, в лесу практически не было растений. Земля под ногами была мягкой, и тяжелые ноги Астартес вязли в ней, оставляя глубокие следы в гниющей листве.
Пламя из стволов и рев болтеров слева привлекли их внимание, в ста метрах от своей позиции, под деревьями, Астелян заметил первое из отделений Кайвана. Астартес стояли прямо под выступом длинного низкого гребня, обмениваясь выстрелами с врагом, все еще находившимся вне поля зрения Астеляна. Пули вздымали фонтаны грязи и рикошетили от бронированных костюмов Астартес.
Астелян добрался до отделения, и их сержант обернулся к нему.
— Сержант Рийян предпринял фланговый обход с севера, Магистр Ордена, — сказал Астартес. — Он полагает что враг, количеством от нескольких сотен до тысячи, пытается пробиться к посадочной площадке.
— Тогда мы должны отбросить их назад, — решил Астелян.
Он махнул рукой, приказывая отделению следовать за ним, и вышел на гребень. Астелян тут же увидел, что враг использует деревья и неровности ландшафта в качестве укрытия, высовываясь из-за них, делая несколько выстрелов из своих примитивных автоматических винтовок, и нырял обратно.
Как только он вступил на гребень, интенсивность огня резко увеличилась. Сполохи выстрелов, казалось, сконцентрировались прямо на нем, срывая кору с деревьев и хлеща по низко свисающим ветвям. Астелян почувствовал толчки в грудь и правое плечо, но не придал им значения.
Находившееся за ним отделение разбилось на две группы и двинулось вперед — первая продвигалась вперед, в то время как вторая прикрывала ее ураганным болтерным огнем. А затем идущие впереди Астартес, занимали позиции и начинали стрельбу, пока остальная часть отделения подтягивалась к ним. Разрывные болты вырывали куски из деревьев и разрывали особо невезучих солдат.
Приблизившись, Астелян наконец-то смог, более внимательно разглядеть противника. Это были темнокожие люди, одетые в грязновато-синие комбинезоны. Хотя они больше походили на крестьян или заводских рабочих, чем на солдат, но, несмотря на приближение сил Астеляна они продолжали удерживать позиции, а их огонь оставался все таким же точным и решительным.
Оглянувшись по сторонам, Астелян увидел приближающиеся слева и справа большие силуэты других Астартес, устремившихся вперед за своим командиром.
Пуля ударила в шлем Астеляна, и от толчка его голова дернулась назад. Оглушенный выстрелом, он упал на колено. Пока авточувства шлема пытались настроиться заново, изображение с правого глаза размыла статика.
Справа от себя Астелян заметил расплывчатые фигуры, возникшие вдоль низкого гребня. Даже в полуслепом состоянии, он инстинктивно поднял болт-пистолет и выпустил всю обойму из восьми пуль в сторону врага. Двух солдат болтами разорвало на части, остальные метнулись в укрытие. Прошла пара секунд, но изображение с правого глаза все еще оставалось мутным.
Что-то, проворчав, Магистр Ордена отступил в сторону и встал спиной к дереву. Вокруг него, отрывая листву и кору, рвались снаряды, свистели и разбивались на осколки пули. Невозмутимый Астелян убрал оружие и отсоединил шлем, который, зашипев стравливаемым воздухом, отошел от подшлемника. Он закрепил шлем на поясе своих доспехов.
Почувствовав привкус крови, Астелян прикоснулся к правой щеке. На кончиках его перчатки была кровь. Астелян понятия не имел, насколько глубока была рана, но, так, как не чувствовалось никакого дискомфорта, он предположил, что рана была поверхностной. Его усовершенствованная кровь уже должна была образовать коросту на ране. Он спокойно перезарядил болт-пистолет и вновь вынул меч.
Астелян возобновил движение, стреляя одиночными выстрелами в мелькающие между деревьями головы и конечности. Шумевшее неподалеку сражение превращалось в хаос. Каждые пару секунд рядом с ним с визгом и свистом проносились заряды, хотя ни один так и не попал в него. Артиллерийский огонь ослабевал, возможно, из-за боязни попасть в своих, а возможно и из-за действий Астартес. Однако возле него взорвалось несколько снарядов, забрызгав Астеляна обугленными листьями и запекшейся грязью.
В его сознание ворвался новый звук: пульсирующий бас автопушки. Этот звук успокаивал, и, посмотрев направо, Астелян увидел выпускавшего огненную завесу тяжеловооруженного десантника, чьи ноги были широко расставлены, а из ранца с грохотом подавалась патронная лента.
Для врага этого оказалось слишком, из-за мощного потока огня автопушки их огонь быстро ослаб, и они попрятались по укрытиям. В воцарившемся спокойствии Астартес вновь ринулись в атаку, их болтеры ревели, а боевые крики звенели между деревьями.
Похоже, обходной маневр Рийана оказался удачным, так как враг побежал со своих позиций на западе. С севера появлялось все больше и больше Астартес. Пока языки огнеметов облизывали деревья, яркие копья мультилазеров со смертельной эффективностью накрывали воронки и борозды от снарядов, в которых укрылся враг.
Не устояв перед яростью Темных Ангелов, отступление превратилось в бегство. Некоторые солдаты бросали оружие, периодически их панические крики заглушались разрывающимся треском болтеров, шипением и гомоном фраг-ракет, характерными щелчками лазерных пушек.
— Начать преследование — сказал Астелян. — Найдите мне дюжину раненых в качестве пленных.
— Танки! — внезапно по комму закричал Рийан. — Гусеничные военные машины приближаются к нашим позициям с севера и запада.
Затем вблизи раздался гул взрыва, и на линии зашипела статика. На линии возник другой голос.
— Это брат Николан, — сказал Астартес. — У бронемашин есть крупнокалиберное оружие. Сержант Рийан серьезно ранен.
— Як, выдвигайся на позиции Рийана и прими на себя командование, — отрезал Астелян.
Сержант подтвердил приказ, и двинулся на север. Астелян махнул оставшимся Астартес, приказывая им следовать за собой, на северо-запад.
Через пару минут, из-за деревьев донеслось рычание двигателей внутреннего сгорания. Для того чтобы определить в темноте позиции танков, оставшийся без авточувств Астелян теперь полагался лишь на доклады боевых братьев. Шлейф из выхлопных газов светился на дисплеях их шлемов словно фейерверк, а по комм-сети передавался устойчивый поток координат.
Запах основанного на нефти топлива доносился с запада, Астелян всматривался во мрак. Мгновение спустя он увидел яркий цветок, расцветший вокруг ствола, высветив танк менее чем в двухстах метрах от него. Его корпус скрывался за вышедшей на поверхность скалой. Снаряд разорвался прямо позади Магистра Ордена, и вместе с полетевшими в него песком и грязью, он услышал крик раненого Астартес.
Теперь, зная местонахождение танка, Астелян сумел немного лучше разглядеть его форму. Он был довольно компактным, его башня, снабженная коротким стволом, была несоразмерна с корпусом. Вторичное орудие открыло огонь очередями, и вокруг опять засвистели пули. Башня немного повернулась, и главное орудие оказалось нацеленным на позицию Темных Ангелов.
— Рассеяться! — взревел Астелян, метнувшись вправо. Силовые доспехи несли его огромными скачками, одним шагов покрывая полдюжины метров.
Взрыв уничтожил ствол дерева в паре метров от места, где стояло отделение. Брата Андубиса отбросило взрывом, и он сильно приложился головой о дерево стоящее рядом. Он сумел сесть и поднял руку, показывая, что ранение не было серьезным.
Когда отделение перегруппировалось, вооруженный лазерной пушкой брат Алексиан занял огневую позицию. Подобно огромной снайперской винтовке он приложил противотанковое оружие к плечу, наведя прицел на находившийся за укрытием корпус танка. Затем он нажал на спусковой крючок, и луч слепящей энергии врезался в танк прямо над погоном башни. Над танком мгновенно взметнулось пламя, и в его свете Астелян увидел вылезающие из люка фигуры в шлемах. Только двое успели отбежать от останков танка, когда находившиеся внутри боеприпасы сдетонировали. Эффектный взрыв разметал танк, метнув высоко в воздух огонь и шрапнель. Свет от взрыва высветил множество солдат, которые при поддержке танков, возвращались на позиции для атаки. Астартес подняли оружие и вновь открыли огонь.
Сквозь гул выстрелов болтера и треска горящего танка, Астелян различил над головой громкий рев — выдающий двигатели бомбардировщика класса «Кастелян». Всего в ста метрах от позиции Астеляна между поваленными деревьями взметнулись взрывы, погребая под собою множество врагов. Короткий лай тяжелого болтера, возвестил об атаке на бреющем полете, которая срезала еще несколько десятков врагов. Удовлетворенный проделанной работой пилот развернул машину обратно в сторону посадочной зоны.
Астелян послал оставшимся войскам приказ отступать по отделениям, и вновь занять периметр посадочной зоны. Враг попытался провести контратаку, но своевременное вмешательство «Кастелянов» и «Падальщиков», осыпавшее леса ракетами и огнем, быстро убедили противника позволить Астартес спокойно отступить.
Оказавшись на посадочной площадке, Астелян понял, что хотя враг и понес ужасные потери, Темные Ангелы их тоже не избежали, в большинстве своем из-за бомб, артиллерийских обстрелов и танковых орудий.
Группы раненых Астартес сидели или лежали вокруг трех апотекариев, которые сшивали порезы, прижигали глубокие раны и делали все возможное, чтобы подлатать раненых воинов, до тех пор, пока они не смогут получить надлежащее лечение на борту корабля. Большинство уже вернулись в строй и были готовы снова вступить в бой. Еще трое уже никогда не будут воевать.
С мрачным смирением Астелян смотрел, как Вандриллис, его главный апотекарий, переходил от одного мертвого Астартес к другому. Он отсоединял кабели ранцев погибших Астартес и откладывал их в сторону. Затем при помощи установленного на его руке редуктора, сложного набора лезвий, Вандриллис вскрывал обратную сторону броневой пластины, чтобы обнажить находившуюся под ней плоть.
Лоснящаяся твердая оболочка черного панциря боевых братьев была скользкой от крови. Вандриллис делал глубокий разрез в мертвой плоти Астартес, а затем глубоко погружал редуктор к обнаженному позвоночнику. Поворотом и рывком он вырывал нижний прогеноид, яйцеобразную железу, хранившую генное семя Астартес так, чтобы оно могло быть восстановлено и внедрено в нового рекрута. Вандриллис помещал драгоценный орган в вакуумный резервуар, и продолжал свою кровавую работу уже на шее Астартес.
Хотя это и служило напоминанием о судьбе каждого космического десантника, вместе с тем это успокаивало. Каждый воин нес в себе генное семя примарха, и с его помощью можно было создать еще больше Астартес. Знание того, что даже через их смерть Легион будет усилен, позволяло Астартес сражаться без страха и без колебаний принести самую благородную жертву.
Астелян знал, что его смерть не лежала на конце редуктора, ведь его прогеноиды созрели более двадцати лет назад и были извлечены в относительной безопасности корабельного медицинского отсека. Он сделал свой вклад в будущее Темных Ангелов, и теперь мог сражаться спокойно, со знанием того, что следующие поколения последуют за ним.
Отвернувшись от ужасной сцены, Астелян дал указание Геменоту принести ему комм-передатчик на дальние дистанции; после повреждения шлема, для Астеляна это было единственной возможностью связаться с флотом. Он набрал на индикаторе частоту боевой баржи Белата.
— Сигнал принят, это Белат, — произнес Магистр Ордена. — Как у вас дела?
— Забери нас с этой скалы, — ответил Астелян.

* * *

Эвакуация высадившихся сил Астеляна продолжалась всю оставшуюся часть ночи, за время которой местные войска еще трижды пытались атаковать зону высадки. С кораблей Белата прибыло еще три «Предвестника», и Темные Ангелы смогли погрузиться на транспорты. Их прикрывали тяжелое оружие и бронетанковые силы, которых так не хватало силам разведки.
Астелян уходил последним, когда посадочный трап закрылся перед ним, он со злобой посмотрел на разрушенную площадку. Он всего лишь хотел захватить несколько местных для получения разведданных, а взамен стал свидетелем крупного сражения. В тусклых лучах рассвета он смотрел на уничтоженный лес и изрытое воронками поле, ставшее полем битвы. Определенно это не было хорошим началом для мирного представления Просвещения Императора.

Он не удивился, обнаружив в операционной комнате на борту «Копья Правды» ожидающего его прибытия Белата.
— Мы должны атаковать и вернуть себе инициативу, — сказал Белат. — Мы потеряли элемент неожиданности и прямо сейчас вооруженные силы этого мира находятся в полной готовности. Чем больше времени мы им даем, тем тяжелее будет предстоящая нам битва.
— Что ты предлагаешь? — спросил Астелян, разглядывая парящую над гололитом светящуюся сферу.
— Пока ты препирался с местными жителями, я провел дополнительный анализ каналов связи, — сказал Белат, опершись кулаками на край стеклянной таблетки и уставившись на Астеляна. — Местные жители именуют мир Византисом. Здесь шесть континентов, каждый из которых, по сути, отдельное этническое государство. Мы одновременно ударим по каждому из государств, высадившись с орбиты на их столицы. За нескольких часов мы выведем из строя их правительства и военное командование, а в течение пары дней заблокируем энергетические и транспортные сети.
— Разделяй и властвуй? — спросил Астелян, наконец, встретившись взглядом с Белатом.
Прежде чем Белат ответил, дверь зашипела, и внутрь шагнул Галедан.
— Вы должны это услышать, — пересекши комнату, сказал он, и подошел к центру связи. Когда он нашел нужную частоту, из динамиков начал потрескивать металлический голос.
— …ться. Незаконное нападение на территорию суверенного Конфедеративного Ванза не терпимо, — проговорил голос. — Византисский Комитет Наций собрался, чтобы согласовать решение. Конфедерация Ванз не останется одинокой. Агрессивные незнакомцы получат отпор. Незакон…
— Это послание идет на широком диапазоне частот, — произнес Галедан, выключив устройство.
— Мы можем ответить? — спросил Астелян.
— Конечно, — сказал Галедан.
— Это вздор, — вклинился Белат. — Мы должны ударить немедленно!
— У нас есть возможность установить мирный контакт, — сказал Астелян. — Зачем ее игнорировать?
— В планетарном национальном единстве мало толку, — обосновал Белат. Два государства сейчас в состоянии войны, все остальные, на протяжении прошедших столетий время от времени не раз сталкивались между собой. Сокрушим каждое государство поодиночке, и мир падет.
— Здесь есть всеобщий совет — Комитет Наций, — сказал Астелян. — С их помощью ситуацию легко исправить.
— Большей частью дипломаты и послы, — стоял на своем Белат. — Ты не слышал того, что слышал я. Комитет Наций считают слабым и неэффективным. У них нет реальной власти и контроля.
— Тогда мы дадим им такую власть, — сказал Астелян. — Мы принесем извинения за непреднамеренный конфликт и свяжемся с советом. Правительства государств будут вынуждены вести переговоры с нами через Комитет Наций, и из этого мы выкуем общую судьбу всей планеты.
— А если они откажутся? — сказал Белат, выпрямившись. — Мы просто дадим им больше времени, чтобы они увеличили мощь своих армий. И мало того, что дальнейшее оттягивание событий позволит им собрать свою мощь, к тому же они распространят пропагандистские слухи о своей воображаемой победе над нами.
— Мне претит не позволить этим людям решить проблему мирно, — стоял на своем Астелян. — Что будут думать о нас потомки? Чем бы сейчас был Калибан, если Император пришел бы с сомкнутым кулаком вместо открытой длани?
— С Калибаном все обстояло иначе, — сказал Белат.
— Потому что это твой мир? — спросил Астелян, шагнув к Белату.
— Потому что у нас был Лев, — уверенно произнес Белат. — У Императора не было другого выбора, кроме как вступить с нами в переговоры. Любое вторжение было бы неэффективным и стоило очень дорого.
— И лишь потому, что здесь не обитает примарх, мы не должны дать им шанса? — прорычал Астелян, встав напротив упорствующего Белата. — Их кровь и жизни стали менее ценны только из-за воли случая?
— Не случай привел Льва на Калибан, — с тихой уверенностью молвил Белат. — Нашего лидера привела судьба.
Мгновение Астелян ничего не говорил, а затем отступил назад, утерев пот со лба тыльной стороной руки.
— Я свяжусь с Комитетом Наций и объясню наши мирные намерения, — наконец сказал он. — Галедан, приготовь все, необходимое.
Капитан пошел к выходу и, проходя мимо Белата, бросил на него подозрительный взгляд.
— Я не могу согласиться с подобным курсом действий, — сказал Белат, как только дверь с шипением закрылась. И прежде чем Астелян смог ответить он поднял руку в умиротворяющем жесте — Ведь ясно, что мы не можем пойти на подобное. Нам следует послать весть примарху, чтобы узнать его волю.
Астелян рассмеялся, хотя в его тоне не было никакого веселья.
— Мы — Магистры Орденов Темных Ангелов, — презрительно сказал он. — Мы не можем бежать ко Льву или Императору всякий раз, когда сталкиваемся с трудностями. Мы командующие Легиона Астартес. Мы должны действовать, а не сомневаться. Желаешь отказаться, и вернутся на Калибан — твоя воля. Я же остаюсь здесь и свяжусь с советом.
— Это воссоединительная война, — выплюнул Белат. — То, что мы строим, важнее жизни пары людей, больше жертвы тысяч, даже миллионов. Ты мягок, и интересно, как Лев поймет твою нехватку храбрости?
Астелян с бессловесным криком схватил Белата за край нагрудника и с такой силой ударил его об стену, что пласкрит дал трещину.
— Я не потерплю от тебя непочтительности, — взревел Астелян.
— Как и я от тебя, — спокойно ответил Белат, сила в его взгляде пронизывала насквозь.
— Я сражался за Императора, и он поручил мне быть острием его копья, — низким и размеренным тоном произнес Астелян. — На дюжинах миров мой Орден сражался с врагами, о которых ты даже понятия не имеешь. Мы честно заработали боевые почести данные нам Императором Человечества, а я заслужил его уважение и похвалу.
— У меня тоже есть заслуги, — ответил Белат без единого признака трепета. — Я был первым, кого избрали в Астартес из моего ордена. Меня первым возвысили до звания Магистр Ордена. Я был воспитан в традициях, которые намного старше твоего Легиона, выходец с Терры. Многие поколения моих предков сражалось за орден Крыла Ворона, и в моих венах течет их кровь. Ты можешь с тревогой смотреть на наследие Калибана, но теперь он стал твоим домом. Его люди станут твоими людьми. Это мир Льва, а его традиции превратятся в традиции Темных Ангелов. И именно ему решать, насколько я ценен, но никак не тебе.
Астелян разжал захват и вздохнул.
— Я говорю это не ради того, чтобы оскорбить твое наследие, это была не угроза, но предупреждение, — тихо произнес Магистр Ордена. — К сражению нужно быть готовым всегда, но не следует нестись в него очертя голову. Ведь тогда война заберет не только жизни приговоренных тобою, но и твоих людей. По этой причине твои боевые братья прольют свою кровь, а некоторые — положат свои жизни на ее алтарь ради тебя. Разве ради них, не должен ли ты убедится, что то, что ты собираешься содеять — справедливо и неизбежно?
Белат развернулся и пошел к дверям. Уже возле них он остановился и оглянулся.
— Именно по твоей вине мы пришли к такому состоянию, — сказал он. — Я не могу простить этого, но могу позволить тебе воспользоваться шансом искупить вину. За тобой старшинство, а мне не хочется предавать огласке то, что я разошелся во мнениях с боевым братом.
С этими словами он открыл дверь и вышел, оставив Астеляна наедине со своими мрачными мыслями.

Астелян разочарованно поднял глаза, и его кулаки сжались. Он вместе с Галеданом, Белатом и ордой технического персонала сидел в операционной комнате у главной комм-панели. Большую часть последних двух дней он провел, договариваясь с различными византисскими чиновниками пытаясь организовать делегацию; два дня, проведенные за разговорами с бюрократами и политиками почти истощили его терпение. Но теперь он, наконец, вышел на связь с тем, у кого было достаточно власти, чтобы созвать Комитет Наций.
— Это было непредумышленное нападение, — повторил он, пытаясь остаться спокойным. — Я действовал так, только для того, чтобы защитить своих людей.
Пока сообщение передавалось, наступила пауза. Прошло несколько секунд, прежде чем с планеты пришел ответ.
— Какие вы дадите гарантии, что не будете вновь себя «защищать»? — прозвучал из динамиков голос секретаря Маоилона. — Вы задумали высадить войска на военной базе, и мы не должны считать это провокацией?
— Выбор места посадки был ошибкой, о которой я глубоко сожалею, — сказал Астелян, и никогда раньше он не чувствовал правдивость своих слов так сильно. — Я приду на встречу с вашим комитетом и все объясню. На все ваши вопросы лучше всего отвечать лицом к лицу.
Снова наступила заполненная статикой пауза.
— Вы придете один? — спросил Маоилон. — Безоружный?
— Я и мой сотоварищ — сказал Астелян. — Двое. Безоружные. Передайте координаты места и подходящее для встречи время.
— Предательство будет сурово наказано, — сказал Маоилон.
— Предательства не будет, — сказал Астелян, и затем подал сигнал прервать радиосвязь. Он развернулся в своем кресле и встретился с Галеданом. — Организуй все что нужно. Белат и я телепортируемся туда.
— Нам следует назначить отделения, которые смогут последовать за нами, — сказал Белат. — Если местные жители нападут на нас, они должны быть готовы телепортироваться за нами в течении мгновения.
Астелян обдумывал доводы, но, судя по выражению лица Белата, тот уже принял решение.
— Сделай все для безопасности, но ты пойдешь со мной безоружным, — сказал Астелян.
— Согласен, — ответил Белат.

Когда телепорт активировался, Астеляна окутала энергия, окунув Магистра Ордена в яркий актинический свет. Астелян почувствовал обычную резкую дезориентацию и ощущение жжения по всему телу. Спустя миллисекунды переход завершился, но, как и после выхода «Копья Правды» из варпа, Астеляну потребовалось некоторое время, чтобы прийти в себя.
Он быстро моргнул, очищая затуманенное зрение, и обнаружил себя стоящим в широком круглом зале, построенном из белого мрамора или некого местного его аналога. По внешнему виду он напоминал круглый амфитеатр, с рядами мест, расположенных вокруг низкой центральной платформы, на которой он сейчас стоял. Пять пролетов вели к высоким узким двойным дверям, равномерно расположенным по окружности зала. На полпути между каждой из дверей были расположены окна одинаковых пропорций, сквозь которые Астелян разглядел глубокое синее небо.
Зал был заполнен людьми, некоторые из которых были облачены в костюмы необыкновенного покроя, другие — в пестрые одеяния или простые блузы. Здесь были собраны все типы оттенков кожи и черт лица, драгоценностей и головных уборов, но собравшихся в аудитории сотни людей объединяло одно — на их лицах был написан абсолютный ужас.
Большинство широко распахнули глаза и рты, некоторые ощутимо тряслись и потели, в то время как остальные вскочили на ноги или же вжались в спинки своих кресел в попытке оказаться на как можно большем расстоянии от новоприбывших.
Несколькими мгновениями спустя энергия телепортации затрещала над полом слева от Астеляна, и там, где было пустое пространство, теперь стоял Белат. Он, как и Астелян, был одет в простое черное одеяние. На правом ухе Белата находилось комм-устройство, и Астелян заметил, что оно было на открытой передаче; находящиеся на орбите войска Магистра Ордена услышат все сказанное здесь.
Астелян поднял руки и раздвинул пальцы, показывая то, что у него нет с собою оружия.
— Я Магистр Ордена Астелян из Легиона Темных Ангелов, — прогремевший голос Астеляна эхом отскочил от стен и потолка, с легкостью доходя до самых дальних концов широкого зала. — Я здесь в качестве представителя Императора Человечества. Кто из находящихся здесь уполномочен говорить со мной?
Собравшиеся делегаты нервно переглядывались между собой, пока вперед не вышел, прихрамывая, пожилой человек с тростью в правой руке. Он был лысым, если не считать нескольких прядей волос и жидкой, свисающей до груди, бороды. Его кожа была подобна пергаменту, а левый глаз закрывала катаракта. Оставшийся здоровый глаз разглядывал Астеляна со смесью страха и трепета.
Наконец, старик остановился напротив гигантского Астартес. Астелян был почти на два фута выше мужчины, а широкое тело Магистра Ордена, возможно, по размерам соответствовало десяти его. Старик стоял, разглядывая его здоровым глазом, и Астелян придал своему взгляду внимательное выражение.
— Я председатель Палдрат Грейн, — сказал человек. Его голос был сильным и не дрожал, резко контрастируя с его физическим состоянием. — Я говорю от лица Комитета Наций, но остальные будут говорить сами за себя.
— Ваш мир всего лишь один из многих тысяч разбросанных по звездам, — медленно и четко начал Астелян. — Старинная империя людей была разрушена, но теперь возникла новая сила. С древней Терры Император Человечества на обломках старой галактики строит новую. Человечество объединяется под его началом и извлекает выгоду из его защиты.
— О древней Терре мы ничего не знаем, — сказал Грейн. — Старые миры, старые империи, об этом мы вспоминаем только в наших самых старых и прекрасных историях. Вы пришли с войной, но предлагаете мир. По какому праву ваш Император может управлять Византисом?
— Своей собственной властью и судьбою он был избран, чтобы вести нас, — сказал Астелян. — Процветание, технология и мир будут вашими, если вы примете Просвещение Императора.
— А если мы откажемся? — произнес сидящий в переднем ряду справа от Астеляна старик. Председатель с хмурым видом обернулся, но взамен был одарен столь же холодным выражением.
— Назовись, — ступил вперед Белат.
— Президент Конфедерации Ванза — Кинлот, — ответил мужчина. Будучи столь же старым, как и Грейн, он тем не менее, был более крепкого телосложения, с короткими серыми волосами и небольшой бородкой. У него были впавшие и окруженные темными кругами глаза, зубы были покрыты пятнами. — Это мою армию вы атаковали четыре дня назад.
— Это недоразумение, нашим намерением было не сражение, но совершение мирного контакта, — сказал Астелян.
— И какой же мир принесли вы семьям двух тысяч шестисот восьмидесяти убитых человек? — спросил Кинлот. — Какой мир вы принесли еще тысяче шестистам пятнадцати особам, лежащим сейчас в госпиталях?
— Мир от осознания того, что здесь больше не возникнет надобности умирать, — сказал Белат.
— Об их жертве не забудут, она будет воспета слугами Императора, — быстро сказал Астелян, скрывая раздражение. — Из погибших на службе Императору нет никого, кто ушел бы незамеченным, а его семья — невознагражденной.
— Если то, что вы говорите — правда, Конфедерация Ванз будет рада вашему Императору, когда тот прибудет, — сказал Кинлот. Его глаза сверкнули от упоминания о вознаграждении, и было ясно, что в грядущих событиях он видел личную выгоду.
— Лашкар Керупт не будет рада вашему Императору, — сказала другой делегат, низкая женщина средних лет в гладком шелковом красном платье, расшитом узорами в виде бабочек. Ее темные волосы были связаны на затылке в темный узел. Лицо окрашено в желтый цвет, а губы в черный. Она встала и повернулась, обращаясь к сидевшим за ней делегатам.
— Послушайте меня! — крикнула она. — Незнакомцы пришли с рукой, предлагающей мир, в тоже время, держа за спиной оружие. Наши астростанции обнаружили над нашими городами корабли незнакомцев. Военные корабли, предназначенные для уничтожения. Незнакомцы пришли, чтобы убить или превратить нас в рабов. Мы должны взять заложников, чтобы гарантировать свою свободу.
При упоминании о находящихся над городами кораблях, Астелян бросил взгляд на Белата, но Магистр Ордена никак не отреагировал на него.
— Взять их! — воскликнула женщина, и двери распахнулись. Со всех сторон в зал ринулись одетые в черную форму солдаты с укороченными карабинами в руках.
— Стойте! — прокричал Астелян, и это в равной степени было предупреждением солдатам, и приказом Белату.
— Защитить Магистров! — отрезал Белат, взглянув на Астеляна с холодной враждебностью.
После приказа, понадобилось не более двух секунд, как из окружающего их воздуха захлестала энергия. Мерцающие, а затем материализующиеся огромные фигуры окружили их; десять массивных бронированных терминаторов вскинули комби-болтеры и открыли огонь. Первый же залп был сокрушительным — он пробивал дыры в телах, отрывал конечности и десятками обезглавливал людей. Беспорядочный ответный огонь, не причинял вреда, пули отскакивали от толстых сделанных из керамита и адамантия многослойных доспехов воинов.
— Отступаем, — сказал Астелян, когда одна из пуль срикошетила от половой плитки и зацепила край его одежды.
Столкнувшись с идущими на них со всех сторон врагами, терминаторы сформировали защитный круг и начали двигаться к одному из дверных проемов. Истерические крики и испуганные вопли смешались с грохотанием комби-болтеров. Делегаты толкали и топтали друг друга, старясь убраться как можно подальше от Астартес. Некоторые хватались за оружие погибших солдат, но и их в свою очередь, болты разорвали на части. Переступая через изувеченные и простреленные тела, Астартес прошли сквозь дверной проем в лежащую за ним комнату.
Они оказались в чем-то вроде вестибюля, наполненного солдатами. Когда Астартес вошли, солдаты развернулись и побежали, не сделав ни единого выстрела. Два терминатора пошли вперед, чтобы взять под контроль другие двери, и Астелян обнаружил, что в настоящий момент находится в эпицентре спокойствия.
— Они обнаружили твои корабли! — закричал он на Белата. — Я сказал тебе не выдвигаться без моей команды!
— А я еще и не выдвигался, — спокойно ответил Белат. — Десантные войска находятся на связи, ожидая моего приказа. И я жду только вашего согласия.
Астелян открыл рот, но ничего не сказал, смесь гнева и недоверчивости, назревала внутри него.
— Должен ли я теперь ударить или мы вновь отступим? — спросил Белат, но из-за звуков выстрелов, его голос был едва слышен Астеляну.
— Что? — переспросил Астелян.
— Должен ли я отдать приказ об атаке или мы телепортируемся обратно на орбиту? — повторил Белат. — Все их лидеры здесь. Все, кто желает сдаться, могут сделать это сейчас. Те же, кто желает сражаться, встретятся с последствиями своих решений.
— Ты хотел, что бы всё так случилось, не правда ли? — сказал Астелян.
— Я понятия не имел, что местные способны обнаружить судно на низкой орбите, — сказал Белат. — Однако мы ничего не можем исправить, и поэтому должны действовать разумно, чтобы сохранить наши войска и одержать победу. Откладывать на потом будет серьезной ошибкой.
Хмурый Астелян сделал несколько шагов туда и обратно, решая, что делать. Его глаза сузились от гнева, и он обернулся к Белату.
— Выполняй! — отрезал Астелян. — Отдай приказ о штурме!
Белат не подав виду, кивнул. Он отвернулся и прошептал что-то в комм-устройство.
— Готово, — сказал Белат, вновь обратив внимание на Астеляна. — Что насчет совета?
— Боюсь, что немногим удалось спастись, — сказал Астелян.
Они двое протолкнулись мимо охранявших двери терминаторов, чье оружие молчало уже более минуты, обратно в главную палату. Зал совета представлял собою сцену полной разрухи. Мрамор был скользким от крови, кресла сломаны, вокруг дверей скопились тела солдат и делегатов. Некоторые все еще шевелились и издавали стоны. У ступеней лежал Грейн, в нижней части его спины была дыра размером с кулак. Астелян подошел к нему, чтобы еще раз взглянуть на старого председателя. Тот не подавал признаков жизни.
Громоподобный грохот встряхнул пол и Астелян резко поднял взгляд. За ним быстро последовал еще раскат, который встряхнул весь зал и заставил осыпаться с потолка пыль и обломки камней.
— Началось, — сказал Белат, указывая на высокое окно. Астелян проследил за его устремленным наружу указательным пальцем.
Подойдя к окну, Астелян увидел льющийся с небес огонь, находившиеся на орбите корабли начали бомбардировку. Город простирался от холма, на котором стояло здание во всех направлениях. От него лучами расходились авеню высотных зданий, а лежащие вдали длинные ряды одноэтажных домов цеплялись за крутые холмы. Плазменные боеголовки детонировали прямо на бульварах, снаряды сносили парки и многоэтажные дома.
Несколько минут спустя изливающийся поток ярости ослаб. Астелян взглянул вверх и увидел увеличивающиеся в размерах темные тени десантных кораблей. С воем на пламенных хвостах падали десантные капсулы, проламывая крыши зданий и врезаясь в растрескавшиеся горящие улицы. Их створки распахивались подобно распустившимся бронированным лепесткам, и изнутри выходили вооруженные болтерами и огнеметами Астартес. Отсюда Астелян ничего не слышал, но представил себе треск болтеров и крики умирающих людей. Гнев Темных Ангелов выплеснулся наружу.
Белат шагнул к окну и выглянул наружу, в его глазах сверкали отблески огня. Он повернул голову и взглянул на Астеляна.
— В течение нескольких часов города перейдут под наш контроль, — сказал он. — Через несколько дней — весь Мир.
— Кровь погибших будет на твоих руках, — сказал Астелян. — И я не допущу, чтобы ты остался безнаказанным.
В этот момент Белат улыбнулся, и от этой безжалостной и бесчувственной гримасы Астеляна зазнобило.
— Не тебе судить кто прав, а кто виноват, — ответил юный Магистр Ордена. — Мои астропаты уже послали на Калибан весть о том, что здесь произошло. Скоро ты узнаешь о последствиях неповиновения, рожденный на Терре.

Роб Сандерс
ТЕРЗАНИЕ

Да будет засвидетельствовано, что в элапсид/нуллюс-бета ударный командор Альфа-Легиона Первой горты, Третьего зубца Дартарион Варикс снова позволил своим сердцам биться в ритме войны. Оперативник 55/Фи-силон следит за последовательностью инициирования операции, одновременно поддерживая полное ноосферическое и тактильное сопряжение.

Гамма, дельта, ипсилон… пуск.
Новая цель: сверхтяжелый транспортный ковчег Механикумов «Омниссия», зафрахтованный на Гелиодиновских верфях для миров-кузней на судоходных линиях Декстура. На момент начала операции «Омниссия» находится под командованием ковчег-шкипера Мануса Круциама, за безопасность ответственен магос доминус Оронти Праеда, а за транспортировку груза храма и соблюдение ритуала — коллегиум-мандати Йерулиан Хакс. Инспекцию божественного груза, недавно созданного в храме-кузне Галлилеон, Мидийская Бронта, провели в Гелиодине и зарегистрировали его, как боевую группу титанов «Астрамакс» Легио Перенния.
Уничтоженные во имя Бога-Машины миры: отсутствуют.
Подтвержденные победы боевой группы: отсутствуют.
Высокопоставленный принцепс майорис титана «Абиссус Эдакс» типа «Разжигатель войны» Алвар Паллидон. Указанный в Мидийской Бронте пункт назначения дани — система Соляр. Перечень груза: осадные машины Ордо Редуктор, двести боевых танков и бронетранспортеров разных типов, готовые для распределения, а также пятьсот боевых доспехов Легионес Астартес Тип IV, предназначенные для VII Легиона. Недавно назначенный генерал-фабрикатор Кейн лично примет груз на Терре. Время нахождения в пути оценивается в два солярных месяца.
Переход прерван через двадцать два дня после получения новых приказов и подпрограмм от анциллариса-фабрикатора Гая Траска. «Омниссия» и легкий эскортный крейсер Механикум «Дентиликон» получили приказ выйти из варпа в системе Гностика и перейти в подчинение гарнизонному миру Каллистра Мунди.
Я патрулирую в сводчатом грузовом отсеке одного из многочисленных подтрюмов транспортного ковчега. Я давно забыл свое настоящее имя, а мое обозначение 55/Фи-силон. Я спаратои, «посеянный» и оперативный агент Альфа-Легиона. Я привык к своей маскировке: маске для глаз, рваному плащу, аккумулятору и лазерному ружью. Я представляю собой технотрэлла Механикума, одного из тысяч на огромном корабле, приписанного к корабельной охране и сводящему с ума патрулированию трюмов корабля. Мои улучшения настоящие. Моя маскировка. Мое самопожертвование. Но разум все еще мой собственный. Альфа-Легион нуждается в агентах, которые думают самостоятельно. Я был трэллом XX Легиона задолго до того, как пошел под скальпели авгурнавтов и хирурго-киберпровидцев, прибегших к адаптивной хирургии, которая завершила мою маскировку. Я преклоняюсь перед великолепием и качеством боевого доспеха Легионес Астартес. Многочисленные ряды неокрашенных костюмов. Их системы ожидают наименования и знаков отличия Легиона. Доспехи новехонькие. Они все еще щеголяют брезентовыми чехлами контроля качества и выборочного тестирования на Мидийской Бронте. Заводские бирки хлопают в странных воздушных потоках, которые возникают на кораблях такого размера. Армия пустых костюмов и в самом деле чудо. Благословенное выражение божественной воли Омниссии. Однако для постороннего наблюдателя такое почитание со стороны жалкого трэлла может показаться странным или неуместным. Поэтому я фазирую ауспик, и единственные пикт-линзы осматривают палубу, после чего перенаправляю сервиторов с плановой инвентаризации подуровня.
— Докладывай, — приказывает Дартарион Варикс.
Как и пятьдесят Альфа-легионеров его ветеранской демигорты он невидим. Они живое оружие, скрытое и смертоносное. Воины Двадцатого наполнены смертью, подобно втянутому ядовитому зубу змеи, они готовы выйти из укрытия и ожидают только момента для удара.
И этот момент наступает. Один из накрытых брезентом силовых доспехов приходит в движение.
Затем следующий. И следующий.
Не все доспехи пусты. После того, как ударный командор сбрасывает маскировку, ветераны Альфа-Легиона Первой горты, Третьего зубца могут раскрыть себя. Срабатывает самовнушение. Отвечает имплантированная анабиозная мембрана сверхчеловеческого тела легионера. Они выходят из состояния анабиоза. Сердцам снова позволено биться.
Альфа-легионеры начинают двигаться, нарушая стройные ряды неподвижных костюмов. Воины срывают с себя брезент, обнажая сине-фиолетовый и небесно-голубой цвета доспехов, обвивающую конечности змеиную символику и дьявольское сияние включившейся оптики.
— Вы отслеживали ситуацию, господин? — спрашивает оперативник.
— Да.
— Значит, вы знаете, что варп-переход завершен.
— Я почувствовал.
Подходит легионер, почти неотличимый от своих братьев.
— Ударный командор.
— Прайм, — приветствует его Варикс. — Твое воинство готово?
— Всегда, господин. Прошу разрешения на зачистку подтрюма.
— Действуйте.

— «Омниссия» проходит через поле обломков и планетезималей и приближается к границе системы Гностика, — докладываю я через модуляторы приклепанной к черепу маски. В этот момент Альфа-легионеры рассыпаются по подтрюму. Они разбирают из ящиков болтеры модели «Умбра» и серповидные магазины, перекрывая противовзрывные двери и люки.
— В системе идут бои?
— На Каллистре Мунди — главном мире системы с гарнизоном из Имперской ауксилии и якорной стоянкой флота — мятеж охватил всю планету, — продолжаю я.
— Кто возглавляет мятеж во имя магистра войны?
— Вам это не понравится.
— Цели моего примарха поставлены под угрозу, а параметры операции вышли за рамки имеющихся в моем распоряжении сил. Что из этого должно мне понравиться?
— Вокс-переговоры дальнего действия и ноосфера выдают зашифрованные легионерские сигнатуры.
— Альфа-Легион, — подтверждает Варикс.
Ударный командор отнесся к этому открытию спокойно. Даже для моего подключенного к когитатору мозга новость удивительна. Неужели головы гидры спутались?
— Возможно, они тоже вышли за рамки своей операции, — предполагаю я, но Варикс идет дальше.
— Нет, — отрицает он. — Это что-то иное. Какова ситуация?
— Неразбериха, — подтверждаю я, — и возможно это дело рук их командующего. Силы на земле, в воздухе и в космосе выступают за Императора или же магистра войны.
— А Легион?
— Сообщений о контактах и полученных пиктах нет, — сообщаю я ему. — Альфа-Легион на Каллистре Мунди только собирается заявить о себе.
— Они заявят, — заверяет меня Варикс. — «Омниссия»…
— Была перенаправлена для развертывания своих богов-машин, — информирую я ударного командора. — Боевой группе надлежит сокрушить мятеж.
— Что ж, мы не можем этого допустить, — говорит Варикс. В его словах слышится мрачный юмор. — Мы должны, по крайней мере, дать моему брату-командору шанс. Он только начал.
— Прошу прощения, повелитель, — осмеливаюсь возразить я. — Но я больше обеспокоен нашей собственной диспозицией. «Омниссию» встретят и перехватят. Как предатели, так и лоялисты будут стремиться завладеть ее страшным грузом.
— Безусловно, — отвечает ударный командор. Он уже в нескольких шагах впереди меня. — «Дентиликон» все еще с нами?
— Да, милорд.
— Прайм, — вызывает Варикс.
— Готов, господин, — отзывается офицер Альфа-Легиона.
— Как и планировалось, этот груз никогда не доберется до системы Соляр, — говорит нам обоим Варикс. — Мы не прибудем на Терру, потому что крайне необходимы здесь. Вне сомнения боевая группа будет втянута в конфликт. Я утверждаю дополнительные задачи и инициирую специальную операцию «Ложный аспид» с комплексом из сорока четырех тактически обоснованных ответных действий.
— Да, господин.
— Я ввожу в действие эти форс-мажорные протоколы и перехожу к дополнительным задачам под свою ответственность. Тем самым я отменяю приказы моего примарха. Мне не нужно ваше согласие, но для идентичного отчета оно желательно.
— «Ложный аспид», — соглашается прайм.
Я тоже киваю.
— «Омниссию» сопровождает значительный эскорт, милорд. Нам с ним не справится.
Дартарион Варикс медленно кивает.
— Кроме того, корабли лоялистов присутствуют по всей системе. По крайней мере, девять крейсеров и соответствующий эскорт.
— Принято к сведению, но это не остановит нас. Приказ отдан. Транспортный ковчег должен быть захвачен. Активизируйте наших агентов. Всем легионерам предписано задействовать протоколы огня на поражение. Механикум — наш враг. Мы доведем этот факт до них с сокрушительной силой. Я хочу, чтобы в течение часа «Дентеликон», «Омниссия» и ее груз оказались в руках Альфа-Легиона. Никто не должен узнать, что мы были здесь. Выживших из числа Механикумов не должно быть. Ясно?
— Да, милорд, — отвечаю я.
Его лейтенант отдает честь.
— Будет сделано.
— Тогда начнем.

Немногим удалось увидеть штурм Альфа-Легиона и выжить, чтобы доложить о нем. XX Легион не оставляет после себя свидетелей без уважительной причины. Сокрушительная комбинация из воображения, безупречной координации и сознательной жестокости — отличительные черты их специфического метода ведения боевых действий. Они маскируются. Они дезориентируют. Затем, когда ресурсы и нервы врага растянуты до предела, они начинают решающую атаку, столь ошеломляющую своей мощью и тактической беспощадностью, что попытки противника противодействовать ей обречены так же, как и умирающая звезда.
Война становится истреблением. Битва превращается в бойню. Подобно алгебраическому уравнению, которое необходимо решить, Альфа-Легион перебивает своих противников до последнего человека, если только не замышляет гнусно использовать тех, кому даруется холодная пощада.
Пленных зачастую ждет судьба горшая, чем смерть на поле битвы.
Для ковчег-шкипера Мануса Круциама и его сил Механикума штурм начинается в элапсид/ро-ню-альфа. Оперативник, прослушав ноосферные каналы корабля, приходит к выводу, что санкционированный писец Кворвон Криш только что закончил эхо-плазменную запись последнего сообщения астропата Геронция Вейма от фабрикатора Анкиллариса. В этот момент он чувствует болезненный укол во рту. В качестве одного из агентов Дартариона Варикса Кришу был установлен в зуб имплантат, который получает кодированные сигналы и передачи. Так как они используют примитивные электромагнитные диапазоны, которые не применялись Механикумом тысячи лет, их едва ли можно отследить или перехватить. Каждый электрический импульс, в зависимости от длины и последовательности, соответствует букве закодированного алфавита. Это эффективный, хоть и болезненный, метод координации сил Альфа-Легиона, уже находящихся на борту «Омниссии». Он обеспечивает необходимую для действий XX Легиона гибкость.

О-П-У-С-Т-И-Т-Ь-З-А-Н-А-В-Е-С

В элапсид/сигма-лямбда-дигамма Кворвон Китрица вытягивает короткий автопистолет из одежды, навинчивает глушитель и изрешечивает Геронция Вейма. Ощущения должны быть приятными. Китрица может это себе позволить. Как телепат он вдвое сильнее, чем был или когда-либо стал бы жестокий Вейм. Леди Гандрелла, которая ненамного лучше, также имеет дело со стаккато глухих выстрелов, как и техноаколит Гадреон, оторвавшийся от работы с визуальными лагами, и санционированные писцы Рансистрон и Эзраил.

У-С-Т-А-Н-О-В-И-Т-Ь-Т-И-Ш-И-Н-У

В то же самое время активируется и получает приказы трансмеханик Недикто Оркс. Он душит своего заместителя рукоятью зубчатого молота, а затем разделывается с командой сервиторов. В элапсид/сигма-пи-ипсилон аппаратура дальней связи расплавлена плазмой, а вокс-устройство разбито молотом.
Следующие пять элапсид «Омниссия» претерпевает серию катастрофических происшествий, подобно которым корабль не знал за тысячу лет службы.
Радиация проникает на палубу четыре и подпалубы от пятой до восьмой. Резервные охладительные отсеки для плазменного двигателя транспортного ковчега эвакуируются, в двигательном отсеке падает температура, вызывая дальнейшие сбои. На миг торсионные катушки, охлаждающиеся после варп-перехода, регистрируют столь сильный скачок поля Геллера, что магос эмпир начинает остановку всех сопутствующих систем и секций согласно вермиллионовому коду. Электромагнитный импульс в ионизационной камере незамкнутой магнитной системы вызывает спорадическую потерю энергии и отключение вокс-связи по всему ковчегу. Одновременно искусственная гравитация испытывает постоянное и необъяснимое изменение калибровки, уменьшая или увеличивая показатели в различных частях корабля на целых двадцать пять процентов. Несколько внешних пустотных шлюзов по обоим бортам взорваны, искорежив пути подхода и отсеки от ревущего вихря до лабиринта закрытых аварийных переборок. Рунические модули передают ложные вероятности, указывая в качестве причины пробоины в корпусе «Омниссии» проход сквозь бурю частиц, возможно, хвост пересекающей курс кометы.
В элапсид/тау-кси-альфа мечущиеся по кораблю жрецы, технопровидцы и автоспециалисты расписываются в бессилии справиться с бессчетным числом аварий, обрушившихся на ковчег.
Среди них нет логисты минора Ауксабель. Она делает именно то, что должна в таких обстоятельствах: быстро усваивает ураган данных из вычислительных механизмов и формулирует логические заключения. В элапсид/тау-кси-тета она передает свою оценку ковчег-шкиперу Манусу Круциаму и магосу доминусу Оронти Праеде.
Вывод: «Омниссия» атакована.
В данных условиях общее командование возвращается к магосу доминус. Это даже не обсуждается.
По всей вероятности целью нападения следует считать ценный груз, а не само судно, лишая тем самым полномочия Мануса Круциама старшинства. Ковчег-шкипер занимает место подле логисты Ауксабель. Их обязанность заключается в том, чтобы как можно быстрее обеспечить полную функциональность «Омниссии». Так как вокс-связь и ноосфера всех охранных трэллов, оружейных сервиторов и патрулирующих сервочерепов соединена с системой связи сил Оронти Праеды, то передвижения частей Механикума передаются по каналам обратной связи прямо Альфа-Легиону через подосланных агентов-спаратои.
Таких, как этот — 55/Фи-силон.
Как и предвидит ударный командор, магос доминус не тратит время, следуя собственным протоколам и принимая меры предосторожности. Артиллеристы вызваны к своим орудиям ближнего действия, и скудный состав оборонительной артиллерии заряжается и готовится к стрельбе. Охрана на мостике утроена, а силы в составе храмовых трэллов Коллегии, штурмовиков-таллаксов, боевых автоматов Легио Кибернетика и техногвардейцев Семнадцатого Энтроприадского охранного полка спешно направлены в грузовые отсеки. Видя, как они под командованием ветерана скитариев архитрибуна Динамуса Коды продвигаются через доступные отсеки и переходы, ударный командор отправляет им навстречу Альфа-легионеров.
В элапсид/омега-кси-дзета происходит первая задокументированная перестрелка между Легионес Астартес на борту «Омниссии» и силами лояльных Механикумов. Легионер Первой горты Третьего зубца Фасал Сколтон лишает искусственно усиленной жизни Пси-Сигму IV-из-IX. В качестве живого ауспика конструкт возглавлял продвижение отрядов скитариев Семнадцатого Энтроприадского охранного полка через казармы экипажа. Сколтон приказал легионерам перед отходом воспользоваться огнеметами. По мере наступления сил Механикума, высокая температура и пламя делают основные частоты ауспика бесполезными. Альфа-Легион отступает в пекло, их боевые доспехи дают большую защиту от огня, чем ожидают враги.
Медленно и спокойно легионер Сколтон выглядывает из-за верхней части коридора и наводит болтер на лукообразную голову. В тот момент, когда конструкт готов подтвердить наличие жизненного показателя, палец Сколтона нажимает на спусковой крючок.
Болты проходят сквозь живого ауспика, затем уничтожают Энтроприадских скитариев, которые укрывали за ним от пламени свою уязвимую органику. Альфа-Легион уверенно прокладывает путь через казармы сменяющимися колоннами, ныряя в укрытие и наблюдая за продвижением врагов. Скоординированное тактическое наступление обладает змеиной красотой. Пламя пронзают скоординированный плазменный огонь и лазерные лучи, выпущенные дисциплинированными рядами скитариев, но легионеров не остановить. Их атака убийственно расчетливая. Каждый ослепляющий язык пламени и каждое попадающееся на пути укрытие служить им союзником.
Энтроприады — несмоненно, ветераны для своего вида — делают то единственное, что могут враги Альфа-Легиона.
Они умирают.
В элапсид/хи-нуллюс-дельта архитрибун Динамус Кода, увидев на внутричерепном дисплее, что погасло достаточно жизненных показателей, приказывает боевым автоматам «Касталлакс» 13-й манипулы Проксим когорты Мефистра отправиться в пламя.
Несколькими палубами ниже и параллельно наступлению Фасала Сколтона, отделение ветеранов-легионеров Дартариона Варикса пробирается по затопленным охладителем подпалубам. Я иду вместе с ними. Один за другим вскрываются технические люки, открывая путь Альфа-Легиону и густой темной жидкости, низвергающейся вниз по уровням.
Происходит контакт. По коридорам носятся серво-дроны, наполняя их светом мигающих ламп и воем сирен. С кибернетической беспристрастностью маршируют группы боевых сервиторов, улучшения и мешковатая плоть придают им уродливый вид. Варикс приказывает готовым к бою легионерам отрядов прикрытия отойти за укрытия и в тени. Все конструкты на борту корабля Механикума умрут — таков приказ ударного командора, но Альфа-Легион не склонен к порывам безрассудного авантюризма. Непредвиденная смерть одного противника может поставить под угрозу тщательно спланированную гибель тысяч других. В убийстве одного врага нет никакой славы, имеет значение только общая слава идеальной одержанной победы.
Я веду моих повелителей через недра корабля, где старая грязь пачкает их бронированные сапоги, в место, обозначенное на схеме, как форкильный распределительный узел. На схеме энергосети это не более чем 90/120 петаваттный расход энергии, связанный с неисправностью продувки двигателя. Этот сбой указан, как 4263-й из 16457 в обновляемой программе технического ремонта и должен быть исправлен после завершения рейса. Альфа-легионеры, стоя в покрытой инеем грязи и окутанные похожим на болотный туман металоновым газом, находят то, что ищут.
Временное изолированное хранилище десяти криокапсул. Команда агентов-спаратои, которую Альфа-Легион посеял глубоко на корабле. Я немедленно приступаю к работе, запуская процесс быстрого размораживания. Времени на соблюдение условностей нет. Варикс и его легионеры тоже берутся за дело, отсоединяя трубки и кабели, возвращая собственный экипаж титана из состояния полусмерти.
— Как долго? — спрашивает Варикс.
— Как только произойдет разгерметизация, — отвечаю я, — у принцепса Дарьё и его экипажа будет два часа для активации реактора, обрядов пробуждения духа машины и подключения к нему.
— Сколько времени нужно для простого запуска бога-машины? — спрашивает меня ударный командор.
— Что вам нужно, господин?
— Только функцию движения и оружейные системы, — твердо произносит Варикс.
— Сорок пять… — ко мне поворачиваются холодные линзы командора. Я спешно пересматриваю свою оценку. — Двадцать минут, господин.
— Время прошедшее с начала операции?
— Элапсид/хи-ро-йота-ипсилон, — сообщает ему легионер.
С началом цикла размораживания Варикс и его ветеранская горта начинает покидать помещение и пробираться через днище транспортного ковчега.
— Объясни принцепсу Дарьё новые трудности ситуации, — обращается Варикс ко мне. — Согласно его изначальным приказам он должен провести свой экипаж через сливные трубы храма-кузни. Мои легионеры атакуют охрану храма и отвлекут их, чтобы он смог добраться до титана. Я хочу, чтобы через двадцать минут «Абиссус Эдакс» был готов задействовать огневые средства. Понятно?
— Так точно, ударный командор.
— Когда все будет сделано, приведи телепата Кворвона Криша.
После этих слов Дартарион Варикс исчезает.

Элапсид/хи-тау-каппа-дельта. «Омниссия» в состоянии контролируемого хаоса. Хотя ни легионерам Двадцатого, ни конструктам Механикума это не свойственно, остается неоспоримым тот факт, что транспортный ковчег наряду с охватившей его волной сбоев и неисправностей разрывается изнутри перестрелками и взрывами, которые проносятся по всем палубам.
Для магоса доминуса Оронти Праеды и логисты миноры Ауксабель внезапное нападение — это неожиданный поток новых данных в холодной и текущей оценке ситуации. Для ударного командора Дартариона Варикса — это недопустимое удовлетворение: обещание победы в каждом грохоте и крике. Это идеальный щелчок досланного патрона, плавная механическая гармония всех частей, действующих вместе и как единое целое. Заранее спланированная смерть. Тошнотворное узнавание цели. Дезориентация из-за громогласного выстрела. Шок. Боль. Яркая тщетность момента, когда враги осознают, что им конец. Затем, чистота и артистичность смерти. Только тогда убийство заканчивается, и Альфа-Легион позволяет себе холодную гордость — или, возможно, даже удовольствие? — от доклада о выполнении задачи.
И вот разворачивается безжалостное опустошение. Я отправил экипаж титана согласно его приказам. Телепат Кворвон Криш рядом со мной. Мы докладываем ударному командору.
В элапсид/хи-ипсилон техноадепты 13-й манипулы Проксим когорты Мефистра докладывают о неприемлемых потерях в казармах экипажа. Дальнейший анализ относит эти потери к решающему сочетанию боеприпасов «Гибельный удар», пробивающих броню автоматов и внутренние механизмы, с меткой стрельбой. В частности смертельными оказывались выстрелы в черепа-куполы конструктов и уязвимую кору мозга. Архитрибун Динамус Кода вынужден снова затыкать бреши в рядах сраженных автоматов «Касталлакс» скитариями Семнадцатого Энтроприадского охранного полка. Ситуация становится настолько угрожающей, что архитрибун вынужден сам взять оружие в руки. Прошло шесть лет, двести четырнадцать дней и двенадцать минут по стандартному терранскому времени с тех пор, как командир скитариев лично активировал кибернетический придаток.
Ему не достается честь воспользоваться им снова.
Легионер Фасал Сколтон разносит его затылок экономным выстрелом из скрытой позиции в темных глубинах ремонтной кабины. Фрагменты черепа и внутренних механизмов забрызгивают проход. В элапсид/хи-ипсилон-каппа-тета ауспектральная сигнатура Коды признается утраченной, и страж скитариев Инкс Волтар спешно повышается до звания субтрибуна. По требованию магоса доминуса Праеды первым зарегистрированным распоряжением Волтара является приказ Энтроприадам отступить к носовому трюму. Субтрибун не счел это пристойным действием, но не взирая на это подчиняется протоколам.
Одновременно с непрекращающейся бойней в каютах экипажа, логиста минора Ауксабель получает данные о новых боях. Ограниченное наблюдение идентифицирует вражеские части, облаченные в боевой доспех «Тип IV». Обрывочные доклады свидетельствуют о званиях, символике и цветах Легиона. Ауксабель рассчитывает для магоса доминуса только тридцати семи процентную вероятность принадлежности противника к XX Легиону. Эта оценка основана на неполных перехваченных свидетельствах и той скупой информации, которые хранят рунические банки данных Механикума по боевой истории Легионов в ходе недавних операций Великого крестового похода. Тем не менее, это вероятность наибольшая из имеющихся в ее распоряжении.
Оронти Праеда требует новых данных и вариантов выбора тактических решений, но логисте особенно нечего ему предложить. Имея опыт совместных боев с Альфа-Легионом на Кипра Часмис, магос доминус знает, что XX Легион предпочитает долгую игру и считает, что лучший шанс для осажденной «Омниссии» заключается в том, чтобы нанести один сокрушительный удар по Легионес Астартес всем, что есть в распоряжении у Механикума.
По приказу Праеды каждый боевой конструкт любого типа брошен в бой. Одних направили в район храма-кузни носового трюма и на вспомогательные орудийные палубы правого борта, где было обнаружено проникновение противника через неисправные пустотные шлюзы. Других на полетные палубы левого борта, где среди катеров и грузовых галерей были истреблены трэллы-охраники, и на подуровни, где оружейные сервиторы и электрожрецы из состава «Грекс Анбарика», сопровождающего боевую группу «Астрамакс», удерживали позиции против целей, прибывших с ремонтных палуб. В тот момент, когда несколькими уровнями ниже кипит перестрелка, Праеда решает, что благоразумно отправить когорту кибернетических штурмовиков таллаксов для разгрома растущего наступления.
— Что с нашей безопасностью? — спрашивает ковчег-шкипер Манус Круциам на мостике. Я отлично слышу его голос по ноосферической связи. Вопрос вполне обоснован. За исключением управляемого ауспик-дронами вооружения, остались только палубные трэллы и личные машины-стражи Праеды.
— Наша безопасность, — говорит ему магос доминус, — нет, наше выживание, зависит от скорейшего прибытия «Омниссии» к Каллистре Мунди.
Логиста Ауксабель, соглашаясь, кивает.
— Займитесь этим, ковчег-шкипер.
Альфа-Легион подобно керамитовой перчатке сжимает в своей хватке транспортный ковчег. С каждым разорванным болтами конструктом и каждой зачищенной секцией Дартарион Варикс усиливает контроль. Альфа-легионеры Первой горты Третьего зубца прокладывают путь через просторы ковчега, подобно змее в подлеске. Мало, что может остановить их продвижение — ни бездушные трэллы корабля, ни боевые автоматы с неуклюжими движениями и ограниченными протоколами и ни закаленные в боях скитарии. Элапсид/хи-фи переходит в элапсид/хи-омега. Элапсид/хи-омега — в элапсид/бета-хи-ро. Конструкты Механикума умирают каждую секунду. Некоторые разорваны в брызгах гидравлики и раздробленных компонентов, в то время как другие просто падают на колени, когда Альфа-легионеры одним выстрелом пробивают их черепа и центральные когитаторы.
Ветераны Первой горты, выйдя из корабля и пройдя по внешнему корпусу, снова входят через взорванные пустотные шлюзы. Проникая внутрь корабля, подобно роющему червю, они открывают люки, вызывая разгерметизацию. Вытекающий воздух, наполнив ревом коридоры, бросает из стороны в сторону и волочит целые группы воинов-конструктов Механикума. Этих несчастных слуг Омниссии ждет только ледяная пустота.
Постепенно, даже, несмотря на сдержанные отчеты о стремительном успехе, которые стекаются по вокс-каналам, оперативник приходит к выводу, что Дартарион Варикс начинает чувствовать себя не в своей тарелке. Ему не хватает криков. Отсутствие мольбы кажется странным. Оказывается, в холодных, расчетливых слугах Бога-Машины нет всего того, что Альфа-Легион вызывает во вражеских воинах: кровожадную страсть, чувство тщетности и отчаяния. Даже когда Варикс и его легионеры всаживают болты в мертвые, маслянисто-черные глаза сервиторов и железные маски технотрэллов, конструкты не издают ни звука, за исключением грохота аугментированных тел о палубу. Разорванные снарядами боевые автоматы со скрежетом застывают, в то время как даже психо-индоктринированные скитарии просто хрипят, когда искусственные легкие покидает последний выдох. Ударный командор — не жаждущее страха нострамское чудовище и не один из маниакальных Детей Фулгрима. Он не наслаждается воплями и страданиями павших. Для уничтожающего врага Альфа-Легиона директивы операции, выполняемый с несравненным искусством долг, крики умирающих — всего лишь профессиональная этика.
В элапсид/бетахи-ро-гамма-дигамма справа от ударного командора гибнет Альфа-легионер Дукеус Ладон. Солдаты-трэллы на лестницы расходятся, чтобы пропустить таллаксов — штурмовиков-киборгов, бронированных с ног до головы в силовые доспехи. Потрескивающие дуги их молниевого оружия хлещут вниз по лестнице, изжарив Ладона в его доспехе. Варикс рычит. Это расточительство. Ладон был отличным легионером, участвовавшим вместе с ним в последних пяти операциях. Варикс слышит тяжелый звук двигательных систем таллаксов, фиксирующие позиции.
Для ударного командора это первая потеря.
В элапсид/бетахи-ро-омикрон-дельта поступает сообщение о гибели легионера Аргана в носовом трюме, ставшего жертвой связки гранат скитариев. В элапсид/бетахи-сигма-мю-тета погибает Орман Залко, разорванный на куски тисками-когтями боевого автоматона «Касталлакс». Несколько секунд спустя командир отделения сержант Ксантина расстрелян подвешенной к потолку роторной пушкой. Управляющий ею ауспектральный мозг неожиданно оживает, когда технопровидцы в отдаленной части корабля начинают устранять ущерб, причиненный системам ковчега.
Механикумы используют все, что у них есть, чтобы остановить преследующих их Легионес Астартес. Дартарион Варикс ожидал такого стратегического ответа от вражеского командира. Воины, ставшие жертвой атак Альфа-Легиона, обычно вели себя, как истерзанные дикие звери — раненые и дезориентированные, они были наиболее опасны, когда их загоняли в угол. Варикс позволяет себе тонкую улыбку. Действия говорят громче слов. По тактическим решениям слуг Омниссии он может представить себе их подавленные эмоции. Они теряют свой корабль и становятся все отчаяннее. Механикумы больше не в безопасности среди своих данных и уравнений. Они доверяют свое выживание авантюрам и рискам, пусть и рассчитанным.
— Бронированные цели, — оповещает по воксу Варикс.
Тут же в болтерах меняются серповидные обоймы. Болты «Гибельный удар» легко справятся с бронированными таллаксами. В кровавом полумраке лестницы, среди рева сирен и мерцания аварийных лам, Варикс прячется от проносящихся мимо молниевых лучей. Таллаксы стоят на месте.
Приказ когорте ясен: удержать Альфа-Легион на подуровнях. Те же распоряжения были переданы по всей «Омниссии». Альфа-легионеры держались в узких переходах. Силы Механикума закрепились, обустроив сильно защищенные позиции. Чтобы пробиться через этот ад, понадобится больше демигорты, в основном подтверждая то соотношение потерь, которое ожидалось Альфа-Легионом. Подобно игроку в регицид, Варикс всегда мало задумывался о жертве отдельных частей, как части победной стратегии. Тем не менее, эта бойня будет расточительной. Механикумы больше не стремятся уничтожить нападающих. Такая стратегия слишком дорого обходится им. Альфа-Легион втянул их в свой хитрый план, основанный на непрерывном натиске. Теперь они, видимо, собираются разрушить его намерения, и ожидают подкрепления, которые наверняка получат на Каллистре Мунди.
Дартарион Варикс не может позволить этого. Кроме того, штурм приближается к финальной стадии.
В элапсид/бетахи-ипсилон-гамма решение принято, приказ отдан.
— Всем легионерам, — связывается он по зашифрованному каналу, — передать местоположение обнаруженных вражеских частей, а затем удерживать собственные позиции.
От решетки лестницы к нему тянется потрескивающие разряды энергии, и он отводит руку.
И пока возле ударного командора Альфа-Легиона неистовствует молния, подобно каре разгневанного бога, он выслушивает отделения, передающие координаты.
— Дарьё, скажи мне, что ты готов.
Так и есть. Данные переданы. Голос командора доносится сквозь хаос, почти заглушенный неослабевающим ураганом лучей, хлещущих сверху.
— «Абиссус Эдакс» активирован, — говорю я ему с командной палубы колоссального титана типа «Разжигатель войны». — У модерати Тессеры есть гололитический ориентир по полученным координатам. Подтверждаю — запрос об огневой поддержке получен. Готовность десять секунд.
— Будьте меткими, — приказывает Варикс. — Будьте разрушительными.
Посреди молниевых лучей и разрывов болтов Варикс на секунду замолкает. Он, несомненно, наслаждается перспективой того, что грядет, Мощью бога-машины под своим командованием. Точно в элапсид/бетахи-ипсилон-кси штурм достигает своего пика.
Дартарион Варикс снова переключается на открытый канал.
— Начинается…
Титан в швартовочных фиксаторах открывает огонь, и мука корабля ощущается в тот же миг. «Омниссия» дрожит от начавшегося внутри нее опустошения. Его звук невыносим. Палубный настил. Надстройка. Корпус. Металл разлетается шрапнелью. Ярость обстрела скручивает и деформирует древнюю структуру. Внутренности корабля пронизывают зияющие дыры и просеки. Даже на расстоянии гул стрельбы орудий бога-машины ужасает. Сквозь коридоры, каюты и отсеки Альфа-Легиона достигает ритмичный грохот колоссального гатлинг-бластера титана. Темп огня буквально ошеломляет. Палубы содрогаются под ногами легионеров. Снаряды огромного калибра вскрывают корабль, уничтожая целые отсеки, а вместе с ними занимающих в них позиции конструктов Механикума. Скитарии, трэллы и автоматы испепелены яростью бога-машины.
Корабль словно умирает, подобно огромному, смертельно раненому зверь.
Затем Дартарион Варикс командор слышит орудие титана «Дрожь земли».
Палуба вспучивается, и даже ударный командор почти теряет равновесие. Корабль как будто получает колоссальный удар под дых — снаряды проносятся сквозь ковчег, уничтожая все на своем пути. Орудие стреляет снова и снова, заглушая почти непрерывный рев гатлинг-бластера.
— Сапоги, — передает Варикс, когда один из снарядов «Дрожи земли» пронзает корпус ковчега. Активировав магнитные фиксаторы на сапогах, Альфа-легионеры остаются на месте, в то время как мимо них проносятся потоки воздуха, обломки и похожие на тряпичные куклы трэллы и сервиторы, вытягиваемые через лабиринт коридоров в космос. Дартарион Варикс впечатывает мое тело трэлла в стену и держит меня. То же самое происходит и с Кворвоном Кришем.
В вакууме я ничего не слышу. Клаксоны умолкают, но аварийное освещение все еще вспыхивает, погружая всех нас в кровавые сумерки. Я едва могу представить реакцию на мостике и данные или их отсутствие, которые должно быть поступают командующему Механикума. Их сильное стремление сойтись с врагом в ближнем бою и сковать в узких проходах быстро обратилось катастрофой. Пока части Альфа-Легиона находятся в безопасности на обозначенных позициях, «Абиссус Эдакс» истребляет силы Механикума, направленные против легионеров. Изведенные отвлекающими внимание авариями, которые устроили агенты-спаратои, а затем вынужденные отражать нападение Легионес Астартес внутри самого корабля, даже холодные конструкты Бога-Машины могут потерять самообладание, а может быть даже веру.
Этого недостаточно. Не для XX Легиона. Не для ударного командора.
Головы гидры должны атаковать в унисон. Миссия не может быть объявлена оконченной пока дезориентированные враги, атакованные одновременно со всех сторон и лишившиеся надежды, не падут все до последнего. Когда громогласная утечка воздуха сменяется жуткой тишиной, а раскатистая какофония орудий титана затухает в пустоте, Варикс кивает ближайшему легионеру, и тот запирает люк за их спинами.
— Докладывайте, — приказывает ударный командор.
Один за другим отзываются легионеры по всему транспортному ковчегу. С восстановлением давления воздуха в изолированном участке Варикс получает сообщение от одного из своих воинов, что удерживающих лестницу таллаксов больше нет. Информация быстро подтверждается. Верхние уровни превратились в мешанину искореженного металла и разорванных тел.
Удовлетворенный ударный командор кивает.
— Всем подразделениям направляться на командные палубы, — передает он приказ, а затем поворачивается ко мне и обращается с необычным запросом.
— Найди мне пленников. Среди этих развалин должен кто-то остаться в живых.

Элапсид/бетахи-сампи-коппа-бетта. Магос доминус Оронти Праеда тяжело опускается на командный трон «Омниссии». Вокруг него стоят зловеще безмолвные конструкты. Атмосфера наполнена ожиданием. Потеря такого количества слуг Омниссии и обращение бога-машин против них подавляет даже более бесстрастных жрецов Механикума. Но с ними еще не покончено. Еще нет.
— «Дентиликон»?
— Как и прогнозировалось, магос, — информирует его логиста минора Ауксабель. — Наша внезапно отключившаяся вокс-связь и повреждения корпуса привлекли его внимание. Капитан крейсера вероятно предполагает, что у нас случилась какая-то авария или неисправность, и любезно предлагает помощь. У нас нет возможности предостеречь их. Необходимо предпринять меры, магос. Даже ковчег-шкипер Круциам согласен. Нельзя позволить «Омниссии» и ее божественному грузу попасть в руки Архиврага.
Когитатор Праеды перегревается от количества вероятностей.
— Да будет так, — наконец он обращается к ним.
Логиста кивает личным охранным машинам Праеды, и те на лифтах покидают мостик. Какое-то время конструкты на мостике не общаются способами, который оперативник мог проконтролировать.
Рунические модули искрят и дымятся. Палубные сервиторы выполняют свои задания с жуткой отрешенностью. Манус Круциам молчит. Он привередливо регулирует настройки ближайших рунических экранов. Коллегиум-мандати Йерулиан Хакс так же безмолвен. Они бесполезные конструкты. Груз из титанов Хакса уже в руках врага, и ковчег-шкипер теперь командует плавучей развалиной. Они смотрят на стрельчатые экраны. «Омниссия» скользит через тонкий пояс колоссального количества мусора и обломков, который окольцовывает систему Гностика. В тусклом свечении звезды системы Круциам замечает крошечную точку — это охваченный войной мир Каллистра Мунди, где боевая группа «Астрамакс» должна была доказать свою значимость. Вместо этого боги-машины запятнаны кровью своих творцов из лояльных Механикумов. Ковчег-шкиперу кажется, что он видит вспышки космической битвы вокруг планеты.
Легкий крейсер «Дентиликон» поворачивает, возвращаясь к замедляющемуся ковчегу. Эскортный корабль движется рядом с «Омниссией» в надежде предложить какую-нибудь помощь.
В элапсид/гамма-хи-омикрон-дзета звучит сигнал прибытия лифта командной палубы. Палубные трэллы наводят оружие на открывающиеся двери, но в лифте оказывается только группа сильно поврежденных сервиторов. Конструкты, ковыляя, ступают на командную палубу. Они выглядят растерянными и взволнованными. Лексмеханик спрашивает у них идентификаторы.
Их затянувшееся молчание привлекает внимание присутствующих на мостике. Подходит лексмеханик. Ее оптические реле информируют, что между белыми керамитовыми зубами сервиторов вставлены предметы. Вспомогательный когитатор сообщает о восьмидесяти двух процентной вероятности, что это гранаты.
Она поворачивается, что предупредить ковчег-шкипера и магоса доминуса, но не успевает. Сервиторы одновременно взрываются, опустошая командную палубу и уничтожая осколками оборудование и конструктов.
Магос доминус Оронти Праеда сброшен с командного трона. Перегрузив когитатор, он слышит тяжелый металлический стук спрыгивающих из люка в кабину лифта врагов. Из дыма выскакивают космодесантники в цветах Альфа-Легиона с болтерами наизготовку. Короткая стрельба точна и экономна. Выжившие палубные трэллы перебиты на месте. Управляемое дронами оружие превращено в бесполезные обломки, и даже херувим-телохранитель Йерулиана Хакса сражен единственным выстрелом в ангельскую голову.
Ударный командор Дартарион Варикс и его ветераны Первой горты Третьего зубца захватывают мостик и, как следствие, транспортный ковчег Механикума «Омниссия». Варикс снимает боевой шлем, обнажив загорелую бритую голову и отмеченные мрачным высокомерием наследственные черты примарха.
— Докладывай.
Оронти Праеда собирается дать гордый ответ, но вместо него говорит логиста минора Ауксабель.
— Все идет по плану, господин, — сообщает она ударному командору. — «Дентиликон» движется рядом и высылает к нам катера.
— Что ты делаешь? — выдавливает из себя магос доминус. Круциам и Хакс точно так же с недоверием таращатся на логисту.
— Но магос доминус отправил охранные машины в двигательный отсек, господин, — продолжает она. — Им приказано взорвать плазменный двигатель и уничтожить корабль.
Дартарион Варикс кивает, и, подняв брови, переводит взгляд на Оронти Праеду.
— Славная попытка, — отдает должное магосу доминусу Варикс. А затем обращается к Ауксабель:
— Прикажи Фасалу Сколтону и его подразделению направится на перехват охранных машин.
— Так точно, господин.
— Наши оборонительные возможности? — спрашивает Варикс с тонкой, ироничной улыбкой.
— В качестве предосторожности заряжены батареи ближнего действия обоих бортов, — отвечает логиста.
— Пусть мостик проинформирует мастеров артиллерийских палуб, что нас все еще атакуют. Используйте коды авторизации магоса доминуса. Батареям приказано открыть огонь по готовности.
— Как прикажете.
— Ауксабель… — произносит Праеда. Он переводит взгляд от логисты к Кворвону Кришу и ко мне. От моего тела трэлла он недоверчиво направляет оптику на ударного командора. — Прошу, пощадите…
Варикс поднимает палец, заставляя его замолчать.
— Вот и все, — говорит Варикс, указывая на потрясенное лицо магоса доминуса.
В то время, как ударный командор Альфа-Легиона и магос Механикума смотрят друг на друга, незначительная артиллерия ковчега открывает огонь. Залп разрозненный, но на дистанции прямого выстрела он превращает не поднявший щиты «Дентиликон» в пылающие обломки.
Когда разорванные фрагменты эскортного корабля удаляются, проплывая перед обзорными экранами, Дартарион Варикс говорит Праеде:
— Отчаяние. Подавляющая безысходность. Мольба, возможно не за свою жизнь, техножрец, но за жизнь других. Все это — доказательство, что наша работа сама по себе награда.
Затем ударный командор кивает своим воинам, и на мостике на секунду вспыхивает точный огонь. В элапсид/гамма-кхи-сигма-лямбда-дельта вражеский командир Оронти Праеда умирает. Как и Манус Круциам и Йерулиан Хакс.
Варикс поворачивается к миноре Ауксабель.
— Значит, вы получили мое сообщение.
Агент-спаратои в качестве ответа стучит по имплантату в зубе.
— Хорошая работа, — хвалит ее Дартарион Варикс. Он также кивает мне и Кворвону Кришу.
— Логиста Ауксабель, — обращается Варикс, шутливо используя псевдоним агента. — Мы управляем кораблем?
— С трудом, господин.
— Что ж, сделайте все возможное, чтобы «Омниссия» вошла в систему. С командиром Альфа-Легиона установлен контакт?
— Легионерские сигнатуры установлены, — информирую я его. — Командует мастер-терзатель Армилл Динат.
— Армилл Динат, — повторяет Варикс. — Восстание?
— Перекинулось на окружающие луны, — сообщает Ауксабель. — Его представили, как бунт, но вспышки систематичны и выдают чрезвычайно скоординированные схемы. Предполагаю, что это предвестие операции всепланетарного уничтожения, господин.
— Легион раскрывает себя, — подтверждает ударный командор. — Если Армилл Динат командует с поверхности планеты, значит в его распоряжении, видимо, три-четыре батальона легионеров и вспомогательные подразделения спаратои. Вероятно, на подходе дополнительные силы. Астропат?
— Три тяжелых крейсера Альфа-Легиона подтвердили вход в систему, — сообщает Кворван Криш. — А из Глубин Биссда-Эскона прибыла боевая баржа «Омикрон» с дополнительными подкреплениями.
Варикс одобрительно кивает.
— Магистр Криш, — обращается он к астропату, — я хочу отправить сообщение мастеру-терзателю Динату.
— Содержание, ударный командор?
— Передайте мастеру-терзателю, что перенаправленные на подавление мятежа силы Механикума и боевая группа титанов нейтрализованы. Боги-машины и их транспорт в руках Альфа-Легиона. Сообщите ему, что его действия вынудили нас отступить от директив собственной операции, но выполнение дополнительных задач завершится через… Элапсид?
— Элапсид/гамма-хи-сигма-омикрон-дзета, — докладывает боец.
— Пять минут, — заканчивает Дартарион Варикс. — «Омниссия» направляется ему на помощь, а моя ветеранская горта ожидает его распоряжений.
— Мы отправляемся на Каллистру Мунди, господин? — спрашиваю я.
— Да, — подтверждает Дартарион Варикс. — Мой брат-командор желает провести там Терзание.
— Господин, — я подтверждаю приказ.
Терзание.
Это больше, чем просто слово.
Моя внутренняя база данных определяет его, как символ. Стратагему.
Терзание — это выражение искусства войны XX Легиона. Это опыт, как обвинителя, так и пострадавшего. Замешательство. Беспорядок. Предательство. Паника. Ужас. Вражеские силы, преследующие призраков. Наши враги, сражающиеся друг с другом. Мы наблюдаем, как они раскрывают свои слабости. Как они проходят путь от отчаяния до уничтожения. Мы приводим их в бешенство. Затем, когда они больше не выдерживают, когда оказываются на алтаре нашего тактического совершенства, мы приносим их в жертву неотвратимого. Ураган скоординированных атак. Альфа-легионеры, сверкая дульными вспышками болтеров, появляются из-за каждого угла, из каждой тени, из-за облика каждого, кто считается другом и союзником.
Такую картину истребления стоит увидеть.
— Мастер-терзатель взывает к легионерам Двадцатого, — говорит нам Дартарион Варикс, — желая покончить с этим миром. Мои братья, мы принимаем участие в исключительной операции. Терзание Каллистры Мунди начинается.

Джеймс Сваллоу
ВСЁ, ЧТО ОСТАЁТСЯ

Палуба под моими ногами была наклонена, и я передвигался по ней подобно крабу — одна нога на том, что раньше было полом, другая на том, что было стеной правого борта. Изменившееся притяжение причудливым образом преобразило коридоры корабля.
Возможно, это результат какой-то неисправности? Не уверен. Хоть я мало в этом понимаю, но живо представляю себе, как притяжение, подобно снежным сугробам, скапливается в углах коридора. Дома, на Номее, до того как всё кончилось, тоже был снег.
Отбросив эту мысль, я двигаюсь дальше, используя настенные светильники как поручни, предварительно разбивая мерцающие электросвечи прикладом лаз-ружья. Остальные поспевают за мной, и я слышу их натужное дыхание в этом холодном и тяжелом воздухе. Мне не нужно оборачиваться, чтобы видеть световые ореолы вокруг их голов. Я знаю, что как и раньше, у одних они красного цвета гнева — у других черного цвета ужаса.
Лишившись внутреннего корабельного освещения, мы могли ориентироваться только по мрачному свечению из помещения в дальнем конце коридора. Впереди нас протянулись тени, похожие на бездонные моря чернил. Я ощущал себя каким-то паразитом, ползущим по горлу мёртвого животного, чтобы вылезти из приоткрытой клыкастой пасти. Нас окружал скрежет гнущегося металла, словно сам корабль стонал. Я не был рождён в пустоте, но опыт многочисленных полётов на кораблях говорил мне, что такого быть не должно. Этот звук означал: что-то испытывает предельные нагрузки, и долго оно не выдержит.
Эти размышления утомили меня окончательно, и я остановился передохнуть. Я чувствовал себя мокрым и уставшим, как-будто прямо в униформе, плаще и ранце меня протащили через ледяную воду. Остальные тоже остановились, и мы присели на выступе заклиненного люка.
Даллос сидел ко мне ближе всех, и я увидел что он уже достал карты, и вертел их в своих тонких розовых пальцах. Он перебирал потёртые прямоугольники плас-бумаги с механической ловкостью каталы. Карты блеснули, и стало видно что печать на «лицах» стёрлась в местах, где тысячи раз касались его пальцы. Я мог разглядеть только цифры и абстрактные геометрические фигуры на рубашках.
— Четвёрка — изумрудов, — пробубнил Даллос, не подозревая что говорит в слух. — Двойка — молотов. Сияющая стрела огня упала рядом с его подразделением, достаточно близко чтобы превратить в факелы остальных членов минометного расчета, но не достаточно чтобы убить Даллоса. Та часть лица, что я видел, была такой же розовой как и его руки, которыми он сбивал с себя пламя. Такой же обожжённой и яркой была и его аура.
Никто из нас не был в порядке. Даже самый оптимистичный наблюдатель назвал бы нас жалким сборищем душ. Шестеро мужчин, одетых в форму великой Имперской Армии, собравшихся из разных батальонов, что были разбросаны по фронтам восстания. Мы были простыми пехтурусами, сынами разных миров, сведенные вместе безжалостной машиной этой новой войны. Я думаю, что у всех нас раньше были разные звания и должности, но на этом корабле это не имеет значения. Никто из нас не был главным, здесь не было командной цепи, мы просто были сами собой. Любые позывы салютовать или отдавать приказы выглядели бессмысленными. Множество вещей выглядели бессмысленными после всех тех ужасов, которым мы стали свидетелями.
Всё же мы выжили. Я потерял пальцы на руке, но так как она была левой я посчитал что мне еще повезло. Также в моём туловище и бедре до сих пор осталась картечь, которая мучает меня колющей болью при каждом шаге и не даёт заснуть. Как я уже говорил, Даллос обгорел. На эбеновой коже Бренга были рубцы и шрамы, оставшиеся после газовой атаки. Говорить для него было мукой — гортань бедного дурачка сильно пострадала, так что он общался с нами кивая или мотая головой. ЛоМунд, я думаю, раньше был офицером. Об этом говорят его длинные белые волосы и благородные черты лица. Его сломило ранение в живот, выпустившее кишки в грязь. Он спасся только благодаря слепой панике и притоку адреналина, позволившие ему добраться до безопасной зоны, неся свои внутренности в руках. Были еще Ченец и Яо, с желтоватыми лицами и вечно надвинутым на глаза капюшонами. Оба происходили с одного мира, и оба едва не были убиты когтями и огнём стабберов.
Мы были небольшой стайкой ходячих раненых. Все имели ранения и все были мужчинами. Я не видел женщин с тех пор как мы высадились со спасательной шлюпки, что унесла меня с Номеи. Первым, что я увидел здесь, были медицинские сервиторы, что бродили по административной палубе в поиске раненых. Они бы не обращали на нас внимания, если бы на борту этого скитальца были настоящие медики и хирургеоны.
Здесь нас было мало, но одно обстоятельство привлекло моё внимание — корабль не был пустым. В трюмах были дети. Мальчики-беженцы из разлучённых семей или разбомбленных схол — дюжины сирот. Иногда мы слышали, как они звали своих родителей, моля их ответить. Это жгло меня, ведь когда-то я тоже потерялся.
Это был только один корабль из нескольких, я полагаю. По правде, я не видел ни одного иллюминатора с тех пор, как мы прыгнули в кричащее безумие варпа, и бежали от коварства этого шлюхиного сына, Магистра Войны. Жалкий конвой из нескольких канонерок, охраняющих грузовые корабли с ранеными, остановился на Номее чтобы забрать еще одну порцию раненых. Я слышал, что на некоторых судах конвоя находились раненые космические десантники. Я удивлялся, как это возможно? Казалось странным, что бессмертные чемпионы Империума могут сталкиваться с такими приземленными вещами, как простые ранения.
Итак, мы не имели ни малейшего понятия где мы, или в каком направлении эфирного компаса нас везут. Неизменным были лишь причитания полу-мёртвых, разносящиеся по похожим на пещеры палатам, когда они боролись с ночными кошмарами. Неизменным также был звук двигателей.
Но через некоторое время я стал замечать закономерности. В этом я разбираюсь. Я вижу вещи.
Я не часто говорю об этом, потому что это может напугать неосторожную душу, и разозлить других до необдуманных действий. Люди не любят то, чего не понимают и, как правило, они реагируют на это насилием. В рядах Имперской Армии это насилие могло сопровождаться ударом клинка или лаз-выстрелом, и это не способствует благополучию человека, который стал бы об этом говорить.
Я увидел закономерность: на кораблях, подобных этому, всегда есть сочетание раненых — от тех, кому лучше было принести Милосердие Императора, до симулянтов. Но не на этом корабле. Я видел, что здешние раненые при должной заботе могли быть возвращены обратно на передовую. На всем протяжении лабиринтов этого корабля я не нашел ни одного, кто не мог бы быть вылечен, чтобы драться на следующий день. Все, кто нуждался в большем или меньшем уходе, были перемещены во время стыковок или встреч с другими медицинскими судами. Пришедшие на их место, были в том же состоянии что и остальные пассажиры.
Вы смогли бы увидеть это в их глазах. У Даллоса, ЛоМунда и прочих с кем мы повстречались здесь. Я смотрел на них как в зеркало, и видел одно и тоже. Не просто тысячеярдовый взгляд, что встречается у раненого солдата. Я видел общее бремя, о котором никто из нас не мог говорить, потому что мы всю нашу жизнь отрицали это. Прятали это.
— Ш-шесть — к-крестов, — заикаясь промямлил Даллос, работая с картами так, что движения расплывались.
— Т-туз. Туз — к-кинжалов. Остальные корабли ушли.
Мы карабкались большую часть дня, от средних уровней корабля, где противорадиационная защита, массивная и глухая, не дала пройти дальше. Инженерные палубы не были соединены с медицинскими, и искать путь туда было бессмысленно.
Мы насчитали нескольких из нас, кто был хоть как-то инженерно подкован, но никто даже близко не походил на технопровидца. Бренг был флотским пилотом-савантом и лучше всех подходил на роль механика.
Казалось более логичным подниматься вверх, чтобы достичь мостика и командных уровней. Сначала я настоял, что бы мы взглянули на юнцов в других отсеках, быть может придать им немного смелости… Но в этом оказалось мало смысла. Нам нечем было поделиться.
Напомню, я говорил уже о постоянных звуках стенаний корабля и двигателей. За день до этого я очнулся от судорожного сна, полного цветных сновидений, и понял что варп-двигатели молчат. По неизвестной причине мы дрейфовали. Вскоре последовали дальнейшие неисправности. Подача электроэнергии периодически пропадала, принося тьму и волны изморози на стенах. Воздух больше не очищался и не циркулировал. Хуже то, что двери, упавшие в коридорах словно лезвия гильотины, внезапно запечатали секции корабля.
Не было никаких признаков столкновения или воздействия вражеских орудий. Спустя несколько часов мы все ещё были живы. По коридорам не крались кровожадные ксеносы, вооруженные предатели или ещё кто нибудь, и мы решили узнать что случилось.
Я вижу закономерности, но тогда я не увидел ничего понятного. Поэтому я и вызвался идти, а также потому что могу держать пушку. Мы нашли несколько в аварийном арсенале, и прижимали к себе как защитные амулеты. В лучшем случае это была иллюзия силы. Ведь мы не знали встретим ли мы нового врага, и насколько полезными эти ружья окажутся против него.
Я вспомнил как улицы Номеи стали красными. Вспомнил гигантов, забивающих словно скот всех, кто осмелился остановиться или бежал недостаточно быстро. Я вспомнил ужасы, но только как нечеткие куски мяса, брызг крови и когтей, как будто мой разум отгоняет и размывает воспоминания, вместо того чтобы представить ясными и живыми.
Я взглянул на руку с отсутствующими пальцами и эхо резкой боли коснулось меня, быстрое и холодное.
— Хикейн? — Яо указал на полоску тусклого света впереди, спрашивая меня и остальных. — Мы идём дальше?
— Мы идём дальше, — кивнул я.

Я знаю что это за война.
Я сражался на дюжине миров в скоплении Акарли, и за его пределами. В пустынях и океанах, облачных вершинах и горных перевалах, но на Номее был мой дом. Мы всегда возвращаемся в родные места. Нас называли грубым отребьем и это было так. Племена всё время были в распрях, взращивая неприязнь и предъявляя претензии друг к другу, будто считая что остальные — их неблагодарное потомство. Что вы можете сказать про номейцев? Мы умеем ненавидеть. Даже букет роз можем за оскорбление счесть. Всё это так.
Но также верно то, что мы любим Императора и гордимся Империумом. Возможно, именно поэтому бюрократы Терры терпели наши пустяковые противоречия. Они позволяли нам терзать друг друга в мелочном соперничестве, потому что знали — когда позовут, мы без колебаний возьмёмся за оружие и дружно пойдём на войну. Во имя Императора вся вражда забывается. Вздорный характер делает нас хорошими воинами. Я могу назвать дюжину миров, приведенных к Согласию полками из сектора Акарли. Мы сделали свою часть работы для Великого Крестового Похода, и к ней никогда не было вопросов.
Конечно в последнее время мы стали просачиваться домой и снова враждовать, но это не заходило слишком далеко. Позже всё поменялось. Восстание, мятеж или если сказать более театрально — Ересь. Многие сначала не поняли, теперь они мертвы. Но я понял. Я нашел закономерности. Я узнаю предательство, стоит только увидеть. Оно как кровь бежит по венам этой войны. Оно усиливает решимость изменников и людей, которые по глупости думают что могут прокатиться уцепившись за плащ ублюдка Гора. Это не война за власть. Это не революция против угнетателя. Имущество и территория? Они тоже не представляют интереса. Нет, мы столкнулись с предательством ради предательства. Я понял это сразу, но нашел слова чтобы объяснить только сейчас. У меня было время подумать.
Имя Гора, умри он тысячью смертей, стало синонимом предательства. Оно стало чистейшим его проявлением. Он сын возненавидевший отца. Гражданин, предающий свою страну. Патриот, сжигающий флаг. Командир, убивающий своих солдат. Будучи сотворенным генной инженерией, Гор всё равно человек, приносящий в жертву человечество. Он худший из нас.
Я знаю это не потому что видел Магистра Войны или говорил с ним. Я знаю, потому что видел своими глазами те ужасы, что были призваны сражаться во имя его. Судьба взяла меня. Во сне я стоял на краю той пропасти, в которую Гор стремится нас погрузить.

Примерно сутки спустя мы добрались до командных уровней. Многие коридоры были перекрыты толстыми опускающимися дверями, но в некоторых были прозрачные окошки. Через них я увидел раздутые из-за вакуума трупы, дрейфующие по отсекам без гравитации. Опять неполадки систем жизнеобеспечения, опять неудачные смерти. Стар и млад.
— Не для того я выжил, чтобы умереть из-за проклятых неисправностей! — заскрипел Ченец. — Не жги мою удачу, не сейчас!
Он перебирал в пальцах цепочку, состоящую из потускневших от времени металлических шариков, которая обычно была обёрнута вокруг его запястья. Я думаю Ченец слышал что-то в щелчках бусин-звеньев, но вряд-ли он стал бы об этом разговаривать. Я собирался ответить ему, но увидел как ЛоМунд и Бренг поднимают свои ружья. Мгновением позже я услышал приближающиеся шаги.
Я умею слушать. Вы тоже быстро научитесь, если ужасы будут рядом. Вы узнаете как различать скрип когтей и костяной хруст. Сейчас был слышен только стук ботинок по металлическому полу, но я не хотел быть застигнутым врасплох. Я уже видел тварей, которые выглядят как люди, но их ауры принадлежат монстрам, какие только безумец сможет себе представить.
Из-за угла вышел парнишка и мы чуть не пристрелили его за такое безрассудство. Он увидел нас и чуть не испачкал штаны от страха.
— Не стреляйте! — закричал мальчик. Он едва вошел в подростковый возраст, был обрит и грязен.
— Ты кто, резать тебя, такой? — потребовал ЛоМунд, потрясая лаз-пистолетом. — Говори!
Мальчик осел на пол начал лепетать всё подряд. Он рассказал что его зовут Зартин, он подкидыш из приюта на планете Мир Зофора. Он почувствовал себя достаточно смелым, чтобы выбраться исследовать корабль, уже правда пожалев об этом. Парнишка был сильно напуган, и не только нами. Я видел как его аура бесконтрольно мерцает оранжевым.
Я помог ему подняться.
— Успокойся парень. Что ты здесь делаешь? Ты знаешь что случилось с кораблем?
— Я знаю! — Зартин отшатнулся. — Это хуже чем вы думаете! Они здесь, вы не видите? Вы не слышите их? — он замахал руками. — Космические Десантники!
— Здесь нет легионеров, — прохрипел Бренг сплёвывая мокроту.
— Неправильно! — закричал юнец указывая за плечо. — Там, внизу. Видел его.
— Он не врёт.
Прошла секунда, прежде чем я понял что это сказал Даллос. Я повернулся и обнаружил, что его ружье лежит, а в руках снова эта проклятая колода карт.
— Восьмёрка — молотов. — Он показал нам карту, будто бы это абсолютное доказательство правды.
Внезапно рассердившись на идиотскую игру, я одним прыжком приблизился к Даллосу и грубым ударом выбил карты у него из рук.
— Ты не знаешь! — прорычал я, едва сдерживая панику. Ужас струился внутри меня. — Ты не можешь этого знать!
Даллос завопил и нырнул на палубу, собирая рассыпанные карты. Он был сильно уязвлён моим поступком. Мой гнев был задушен виной. Виной и страхом.

Позвольте мне поведать, что случилось на Номее. Позвольте мне показать маленькую войну моей жизни, микрокосм великого предательства, которое даже сейчас извивается среди звёзд, вписывая себя в нашу историю.
Вы могли бы подумать, что из-за натуры номейцев, кровь и гром сопровождали предательство с самого начала. Человек против человека, сосед дерется с соседом. Да, всё это произошло, но не с самого начала. Начало было незаметным, и за это я больше всего ненавижу Гора. Он не пришел на наши миры с кораблями и орудиями, он даже не счёл нас достаточно важными для этого. Номея и другие миры Акарли были втянуты на путь распада и разорения кучкой коварных агентов, это не стоило и взвода. Пятая колонна, самозванцы и подлецы.
Какими же мы были идиотами, мы сами дали им благодатную почву. Сеть застарелых обид и недоверия была уже готова к использованию против нас. Так же как свет Императора объединил нас, тень Магистра Войны разделила.
Задумка была идеальна, подобно фракталу состоящему из уловок. Всё это разрасталось вверх и вниз, одни и те же инструменты использовались чтобы вывести на свет укоренившуюся ненависть между мирами, нациями, городами. Повсюду ополчились друг на друга: улица на улицу, дом на дом, брат на брата. Мы так сильно ненавидели, что сами разорвали Номею, направляемые бесчувственными руками.
Но не всё сразу. Это делалось с тонкостью, осторожностью.
Со слепой ясностью я вспоминаю тот день, когда этот яд прорвался наружу прямо в моём взводе. Обратите внимание, мы не были чем то особенным, просто стрелковое подразделение. Никаких почестей, никто не носил перед нами стяги, не было впечатляющего названия или остроумного прозвища. Просто номер подразделения, больше ничего. В плане Великого Крестового Похода мы ничем не выделялись. Но и этого оказалось недостаточно, чтобы спасти нас.
В течении месяцев, может быть солнечного года, далёкое от нас командование менялось. Директивы приходили на Номею и нам сразу их зачитывали. Все они были преподнесены нам как подарки, а не требования. Но если кто-то противился, бархат спадал, и под ним обнаруживалось железо. Отказы не приветствовались.
Солдатам и офицерам просто говорили, что обстоятельства изменились, и всё будет по другому. Сколько бы мы не ворчали или усмехались, сердитые мысли сменялись гневными словами, ничего не отменялось. По чуть-чуть линия лояльности смещалась. Нас двигали к краю так, что каждый отдельный шаг казался незначительным.
Соблюдение праздничного дня было отменено. Некоторые виды оружия изъяли. Цвета униформ были изменены. Свободы пересмотрены. Правила понемногу изменялись, но истинная цель этого оставалась непонятной. Одна мелочь за другой постепенно наращивали недовольство, но никто не возмущался прилюдно.
Я помню тот день когда слова были сказаны громко. «Сегодня мы подтверждаем нашу преданность его высочеству Магистру Войны Гору, отрицая надменную и равнодушную Терру». Они никогда не использовали слова «Император» или «Империум», чтобы не смутить людей, которых втягивали в измену. Я видел как развернули новые флаги. Благородная аквила сменилась немигающим глазом со зрачком-щелью.
Конечно мы знали что так будет. В казармах после отбоя начинались приглушенные разговоры о неповиновении. Но когда я услышал это при холодном свете дня, поразился.
Тогда был момент моей величайшей храбрости и наибольшей глупости. Когда слова прозвучали, я откровенно высказал свое мнение и посмотрел через зал на лица своих товарищей, что раньше соглашались со мной. Но они отвернули глаза и молчали. Лишь их тёмные ауры жгли мой взор. Так я узнал истинную природу этой войны, увидел её кровь.

Было много разговоров, что же нам делать дальше. Мы прошли долгий путь, забрались слишком далеко, чтобы просто взять и робко отступить к нижним палубам, ждать своей участи. Не сочтите решение продолжать поиски за храбрость. Такие идеалы остались в прошлом. Я узнал что мы разделили. Все взрослые на этом судне несли в себе не только секреты, но и общий опыт.
Никто из нас не смог одолеть ужасов. Кто-то сражался с ними, большинство бежали от них. Все знали: чем бы они ни были, откуда бы они не пришли, выпущенные Гором чудовища не были похожи ни на что, с чем мы сражались ранее. В каком то смысле мы были пойманы собственной натурой. Наша животная часть требовала бежать подальше, а рациональная и ненавидящая, человеческая, могла отдать всё за оружие, достаточно большое, чтобы убить этих страшилищ.
Итак мы пошли дальше, Зартин присоединился к нам, плетясь позади вместе с Яо. Мальчик стал своего рода подарком, я думаю. Он продолжал говорить о музыке, хотя никто кроме него её не слышал.
Наконец мы достигли входа в командный центр корабля, и Бренг начал осторожно работать с контрольной панелью огромного зубчатого люка. Какое-то время ничего не происходило, но потом в мгновение ока огромная железная дверь открылась, грохоча по палубе.
Угловатая тень, настолько большая, что заполняла дверной проход, маячила внутри. Наверное будь я сообразительней, то побежал бы прочь. Вместо этого я поднял лаз-ружьё и увидел что предмет за порогом слишком велик, чтобы свободно проходить в дверной проём, сделанный для людей моей комплекции. На него упал свет и мы увидели что Зартин был прав.
Единственный воин Легионес Астартес вышел встретить нас. Тяжелые керамитовые сапоги лязгали по палубному настилу так, что он подпрыгивал под нашими ногами. Космический десантник был гигантом. Я видел широкий нагрудник, украшенный Имперской Аквилой; руки, толстые как стволы огромных деревьев; шлем с клювом, напоминающий череп какой-то гигантской хищной птицы. Глаза светились красным, боевые авто-чувства и ауспик принимали и обрабатывали данные. Доспехи воина был лишены любой иконографии и окраски, было невозможно определить его принадлежность. Он двигался с плавностью, более подходящей высшему хищнику, нежели представителю человечества.
Сзади его шлем закрывало похожее на капюшон устройство, более напоминающее какую-то затерянную во времени часовню, чем боевой механизм. Оно было сделано из тёмного железа, усеянного кристаллами, горящими голубым светом. Устройство притягивало мой взгляд как магнит, и я видел ауру таких цветов, которым не место в реальном мире. Грехи мои, я не видел таких оттенков прежде.
Воин был вооружен массивным болтером, но он был примагничен к пластине на бедре. В руке же он держал посох из безупречно отполированного серебра. Помнится, я подумал что всё это выглядит очень неестественно. Свободной рукой гигант начал снимать шлем, раздалось шипение воздуха под давлением.
Бог войны взглянул на нас. Безволосый скальп, затейливые татуировки украшали его щёки и горло, шрамы, подобные красным трофеям. Его глаза, его истинные глаза, уставились на меня своей струящейся глубиной. Я увидел в них что-то, что я часто видел в зеркале.
Наши ружья были нацелены в его грудь. Он не приказал нам опустить их, а просто смерил взглядом каждого человека перед собой. Мгновением позже, без единственного сказанного слова, стволы лазганов опустились. Когда его взор остановился на мне, я понял что он оценивает меня чувствами, какие я могу только представить. В тайне, я всегда считал себя особенным, лучше чем другие, благодаря моему особому видению. Я верил что природа вещей открыта для меня шире, чем для обычных людей, но теперь я понимаю что излишне восхвалял себя. Мои таланты ничто, по сравнению с тем, на что способен этот гигант.
— Руаф Хикейн, — произнёс он низким и гулким голосом, — вы проделали долгий путь.
Он знал моё имя. Он знал всех нас, каждого человека на корабле, я уверен в этом. Я было раскрыл рот чтобы ответить, но он приподнял голову и я заметил два знака на его коже. На одной стороне был изображен жук-скарабей, на другой — звезда, окруженная ореолом лучей.
Серая броня не скрыла его истинную природу от меня. Легионер, стоящий передо мной, был воином из Тысячи Сынов, сыном мага-короля Магнуса. Он был отпрыском предавшего легиона. Когда я последний раз видел таких как он, их цвет был красным как безумие. Они стояли во главе армии ужасов, опустошавших мой родной мир.

* * *

Солдаты, которых я называл товарищами, встали под знамёна Гора не из трусости. Причины были гораздо сложнее. Все они прикрылись предлогами, которые казались им разумными. Я так думаю. Не было массового контроля разума, наркотиков или одержимости. Всё это произошло позже, с появлением ужасов.
Пока я сидел на гауптвахте, у меня было время подумать. Со мной сидели те, кто соображал слишком медленно, чтобы согласиться с новым порядком вещей, и те кто был слишком честен, чтобы отринуть свои убеждения. Я был зол на себя. Как я мог быть столь наивным, чтобы решить что смогу поднять бунт? Я не красноречивый оратор, который мог бы сплотить людей возбуждающей речью. Я был просто дураком, который открыто возмутился и поплатился за это.
Они должны были казнить нас, это было частью новых приказов. Но они не решились. Я думаю это было последней каплей сопротивления, которое они могли оказать, перед тем как их воля увянет и умрёт под тенью Магистра Войны.
Сначала я был расстроен и бессилен в своём гневе. Я проклял их всех сотню раз за их слабость и банальное двоедушие. Но в итоге гнев иссяк и всё что мне осталось — это размышлять. Не думайте что я простил своих бывших сослуживцев, но я пришел к пониманию их мотивов.
Молодой лейтенант, бывший сыном великого генерала, всегда дружил с младшими офицерами, вроде меня. Он не был похож на нас, но носил свои нашивки без надменности и стал своим для простых людей. Из всех нас, он с наибольшей лёгкостью смог бы сплотить людей, и он обещал выступить против новых порядков. Но он промолчал. Ему было что терять.
Хвастун снайпер, он всегда мог ответить на любой вопрос. Самоуверенный и красивый, ничто не могло огорчить его. Раньше он вёл себя с такой самоуверенностью, что я ни за что не поверил бы что драконовские правила смогут его утихомирить. Он стоял покорно, став другим, более мелким человеком, когда пришел приказ.
И наконец сержант, которая всегда бушевала громче, чем я когда-либо мог. Сколько раз она была разжалована, и вновь получала назад своё звание. Ее голос был сильнее любых огней, но и она молчала в тот момент. Она была матерью-одиночкой с двумя сиротами на попечении. Я думаю, она видела тогда перед собой только их лица, боялась что же будет с ними без неё.
Моим товарищам было нетрудно найти предлог ненавидеть меня. Самим фактом моего рождения он был дан им. Лишь горстка людей из моего взвода знала, что я обладаю особым взором. Среди них были снайпер и сержант. В бою вы можете узнать многое о солдатах, рядом с которыми сражаетесь, хотите того или нет. Раньше они считали меня за талисман удачи. Некоторые тайком просили меня посмотреть на их ауры. У меня не было таких же способностей как у моей матери, но и этого хватало. Взамен они хранили мой секрет, не выдавая меня Чёрным Кораблям.
Но теперь это стало ещё одной причиной отречься от меня. Кто-то прошептал слово «ведьма» и я решил что буду казнён первым. Вся моя жизнь прошла в страхе, что Безмолвное Сестринство вытянет дух из меня, но сейчас я видел что смерть будет более благоприятным исходом.
В ту ночь мне удалось бежать с еще шестерыми. Через день-два мы наткнулись на Сопротивление.

— Ты хочешь убить меня, — сказал он. В словах не было осуждения.
— Да. — Я не стал, я не смог врать. — Твоя родня принесла ужасы на мой мир. Вы разрушили всё что я…
Я выбился из сил и прижал лазружьё к своей груди. Кипящая и пенящаяся ненависть росла внутри меня, и как ни странно, я почувствовал себя свободным. На лице воина появилась тонкая улыбка.
— Не я, Руаф Хикейн. Те кто сделали это — клятвопреступники. Они больше мне не братья.
Он взглянул на Бренга.
— Ты. Ты понимаешь в корабельной технике, да? Твои навыки понадобятся.
Он пошел обратно в командный центр и мы последовали за ним.
Мертвецы были повсюду. Задохнувшиеся из-за декомпрессии. Я увидел что одно из обзорных окон разбито, теперь оно было закрыто взрывозащитной заслонкой. Видимо она опускалась слишком медленно, чтобы спасти экипаж мостика.
За окнами были видны только чужие звёзды и безграничная чернота. Карты Даллоса говорили правду — наш корабль был один. Легионер направил Бренга работать с управлением корабля.
— Ваше судно получило повреждение во время варп-перелета. Здесь вы заштилели и остальной конвой отправился дальше. Меня призвали сюда чтобы удостовериться, что вы пройдёте остаток пути.
Он снова улыбнулся.
— Этот корабль везёт драгоценный груз. Я должен гарантировать что никто на борту не узнает как вы важны.
— Мы просто солдаты, — заверил Яо. — Солдаты и мальцы. Пушечное мясо и выброшенные щенки.
Тень скользнула по лицу Тысячного Сына.
— Никогда не говори так. Все, кто сражаются за Императора — бесценны.
Я посмотрел на него.
— Сыны Магнуса на стороне Гора. Я видел это. Я видел чудищ и уродов что твоё братство призвало, это…
— Демоны?
Произнесенное им слово казалось вытянуло всё тепло из помещения.
— Да, вы видели их. Все вы их видели.
Он склонил голову, с выражением сожаления на лице.
— Ты ещё не понял, солдат? Ты видишь закономерности. Вы все видите. Как же ты не увидел эту?
Он по очереди указал своим серебряным посохом на каждого из нас.
— Каждый из вас — начало величия. Вы можете называть это особым взглядом, даром или даже проклятьем.
Он прошелся вперёд и ловко вырвал карты из дрожащих рук Даллоса.
— Вы познали касание варпа. Это делает вас ценными. — Его взгляд переместился на Зартина. — Это, и еще другие признаки.
— Мы все видели, — сказал Яо. — Видели… их.
— Каждый раненый на корабле видел, — сказал воин. — Почему же еще вы боитесь спать? Но этот страх пройдёт, со временем.
Бренг встал прямо, кивая на консоль, чтобы показать что он сделал всё что мог.
— Готово.
— Навигаторы живы, в безопасной изоляции, — легионер указал в сторону носа судна. — Мы проложим курс. Регент Терры, сам господин Малкадор, нуждается в каждом на борту этого судна. Он всё подготовил, и вы станете частью его плана. Вы… и дети внизу.
— Каким образом? — спросил я, пытаясь сам найти ответ в собственном разуме. — Какая Сигиллиту польза от сломанных солдат и сирот?
— Ваши раны будут вылечены. Достаточно молодые, чтобы прославиться, смогут возжелать изменить свои тела, как однажды смог я, — он коснулся своей груди. — Вы… Мы сможем переродиться для новой цели.
— Но почему мы? — спросил Даллос скрестив руки.
— Ты знаешь почему, — ответил легионер. Его взгляд вернулся ко мне.
Я не знаю, откуда взялись следующие слова. Пришли ли они из какого-то места, или Тысячный Сын заставил меня сказать их за него, но они были истинны и бесспорны.
— Гор принёс в галактику новый вид войны. Болтеров и лазганов будет недостаточно чтобы завершить её. Нужен другой вид оружия.
— Воистину, — мрачно кивнула огромная фигура. — Те, кто не погиб в процессе закалки, станут этим оружием. Вы, и сотни других: потерянные дети, обычные люди и легионеры, были тайно собраны на борту кораблей, как этот. Все в этом помещении, да и на всем корабле, считаются погибшими. Жизни, что вы прожили до этого — теперь пыль. Так приказал Малкадор. Так тому и быть.
Зартин был бледен.
— К-куда мы движемся?
Легионер подошел к приборам управления навигацией и положил на них свои огромные руки.
— Луна на орбите планеты с кольцами под светом самого Солнца. Это место называется Титан.

Джеймс Сваллоу
ПРИЦЕЛ

Готовность — вот твое жизненное кредо. Всегда будь готов действовать мгновенно, всегда оставайся на расстоянии руки от своего оружия. Всегда будь настороже и совершай убийство, если представится возможность — но только если ты уверен в успехе. У тебя будет всего один миг, чтобы принять решение.
Не ошибись.

Пистолет, сжатый в грубой, покрытой шрамами ладони, был куда тяжелее, чем помнилось ему. Странное дело, если подумать. Он прекрасно, до мельчайших деталей, знал это угловатое, ничем не украшенное оружие. Мог с точностью определить, сколько зарядов в пистолете, просто взвесив его в руке. Их было шесть — пять в магазине, один в патроннике — а должно быть только пять, как учили инструкторы, заставляя вызубрить правило наизусть. Лишний заряд нарушает баланс оружия, приводит к ненужному износу механизма. Они сказали бы, что нет смысла стрелять больше пяти раз. Кому не хватит одной пули?
Но эти учителя давно покинули зоны военных действий и забыли, что единственный лишний патрон может решить вопрос жизни и сме…
Он снова уплывал — мысли возвращались к старым воспоминаниям и обыденным мелочам. Подобное происходило слишком часто. Встряхнуться. Он постарался остаться «здесь и сейчас», сохранить концентрацию.
Итак, оружие. И цель, на которую оно наведено.
Человечек на неровном шероховатом настиле, вжавшийся в дальний угол укрытия так сильно, как только возможно. Уперся ладонями с длинными, бледными пальцами в стены из железных пластин, согнув колени и съёжившись на полу из обрезков металла. Голова человечка трясется, по испачканному лицу катятся слёзы.
Слово.
— Пожалуйста…
Затем другие.
— Почему сейчас? Почему ты хочешь убить меня после всего этого? Я думал, что мы… Ты и я нашли…
— Понимание? — он подхватил концовку фразы на лету — или голоса прошептали, что нужно сказать?
— Думал, ты знаешь меня? — собственный голос казался ему грубым и чуждым, звучал, будто давно не использовавшийся механизм. — Ты меня не знаешь.
— Мы помогали друг другу выжить! — закричал человечек, найдя силы для чего-то, близкого к вызову.
«Что это значит?»
Слова, кажется, существовали сами по себе. Свободная рука, покрытая сетью пустотных ожогов, поднялась и провела по его лицу, путаясь в сальной бороде и нечёсаных волосах.
Всё так непросто. Вещи, известные ему лучше всего — как нажать на спусковой крючок, убить быстро и чисто, — давили на сознание, заставляя выстрелить. Под рукой не было календаря, чтобы определить, как давно он в последний раз забирал жизнь.
Он хотел сделать это, хотел услышать грохот выстрела и приятную тишину, возникающую следом. Не только потому, что иначе боялся забыть их вкус, но и по необходимости. Именно так должен был начаться путь к последнему убийству — величайшему убийству, заданию, не забытому им.
Увидев мысленным взором очертания грядущего свершения, он не удержался от взгляда через плечо на дальнюю стену укрытия. Туда, где ждало его освобождение, завернутое в промасленные тряпки и укутанное во тьму.
Итак, он прицелился, отодвигая в сторону кусочки расколотой памяти, что пытались сцепиться друг с другом в его разуме.

Каковы орудия нашего ремесла? Винтовка. Пистолет. Маска. Комбинезон. Плащ. Что не попало в список? Что ты создашь из самого окружения своей цели? Какое средство убийства всегда одинаково и при этом всегда уникально? Укрытие. Планируй сколько угодно, но ты никогда не сможешь по-настоящему выбрать позицию для стрельбы до того, как окажешься на месте и создашь её. Укрытие может быть мимолетным, словно туман, или незыблемым, подобно камню, но, если оно подведет, то обернется твоим надгробием.

Остатки лекарского набора он потратил на обработку змеиных укусов и на то, чтобы привести себя в состояние, отдаленно напоминающее стабильное. Слишком многое было потеряно в короткой, жестокой схватке с мерзкими трюмными хищниками, включая поясные сумки с хронометром и инфопланшетом, патронташ с зарядами к основному оружию, модуль очистки жидкостей и, самое скверное, все до последнего пакеты сублимированного пайка.
В железном ущелье, где он оказался, ничто не имело привычных человеческих размеров, не было ничего, что можно обследовать — ни намека на жилые кварталы или бараки, где, вероятно, удалось бы украсть что-нибудь для пропитания. На поверхности планеты есть возможность накопать кореньев или отыскать реку, но здесь, в бескрайних металлических просторах колоссального звездолёта, не приходилось рассчитывать на дары природы.
Возможно, только на первый взгляд.
Отслеживая смену корабельных дней и ночей лишь по собственным прикидкам, он пустился в странствие по трюмам и, двигаясь в рваном ритме, со временем оставил место своего проникновения на борт далеко позади.
После атаки змей он ненадолго возвращался к точке входа, но обнаружил, что спасательная капсула скрылась под студенистой массой металлизированной биопены, которую выпустили автореактивные системы корабля, заделав пробоину в корпусе. Не собираясь проверять, отправят или нет сервиторов на исследование зоны попадания, потерпевший крушение отправился в противоположном направлении и брел несколько часов. Механические, однообразные движения помогли успокоить разум и немного справиться с ошеломляюще ярким бредом, вызванным отравлением. Лишь много позже он начал думать о тех картинах, как о «видениях».
Но, оказавшись у железной расселины, которую невозможно было пересечь, он — хоть и не признавался себе в этом — ощутил отталкивающий страх, увидев на другой стороне чёрной бездны то, что полностью соответствовало призрачным образам в его снах.
Он стоял на узком, не имевшем поручней служебном мостике, уходящем в бесконечность вдоль края металлического утёса. Само ущелье, возможно, простиралось по всей длине корабля — длинная, полная отголосков впадина, погребенная в нутре гигантского звездолёта. Уходя к носу и корме, провал скрывался в оранжевом свете работающих машин и клубах дыма от сжигаемого топлива. Посмотрев вверх и вниз, он увидел только непроглядную тьму, и, отхаркнувшись, сплюнул мокроту в бездну. Раздавалось мелодичное бряцание металлических канатов, проброшенных вдоль грандиозного разлома, ниже уровня мостика — по ним проносились в обе стороны сцепки грузовых контейнеров, и вверх ползли завитки густого химического тумана, который источала ледяная суспензия охладителя, предназначенного для массивных реакторных ядер размером с город. На голых железных скалах выступали огромные пятна, сначала принятые им за выцветшие или проржавевшие участки, но, стоило присмотреться, как они сложились в странные, отвратительно знакомые узоры.
Наконец, он с нежностью любовника разоблачил винтовку и приник к небольшому смотроскопу, скрадывающему расстояние.
Его руки слегка подрагивали, пока лазерные дальномеры обшаривали платформы, выступающие из стен по обеим сторонам ущелья. Каждая площадка, собранная из разнообразных листов металла, не уступала по величине жилому блоку улья. Изредка попадались мосты, пересекающие каньон от края до края, но ближайший из них располагался несколькими сотнями метров выше и плавно переходил в железную скалу. Без костюма-«ползуна» или магнитных ботинок туда никак было не добраться.
Часть его хотела отложить винтовку и больше не смотреть вдаль. Всё из-за последствий яда в крови, картин, что предстали перед ним в бреду, странных обрывочных сцен, которые, казалось, были всего лишь порождениями временной лихорадки. Но теперь он видел их перед собой в реальности.
Провал. Железные стены. Мосты и…
Бредовый страх вернулся вновь, когда прицел остановился на террасе — настоящей, словно сама смерть, на дальней стороне ущелья, в 1.533 километра от него по расчетам немигающего глаза-дальномера. Изукрашенная, покрытая латунью смотровая площадка, с которой командир корабля может быстро окинуть взглядом нижние палубы.
В промелькнувших отравленных грёзах он видел себя стоящим на этой террасе. На него, окруженного вихрем нереальных образов, упала громадная тень, и, обернувшись, он увидел величавый тёмный силуэт — бога войны, откованного из адамантия и чёрного золота. Величественное и пагубное создание.
Гор. Он стоял там. Он встанет там.
Руки дрожали так сильно, что драгоценная, драгоценнейшая винтовка едва не выскользнула из них. Пронзенный ярким мысленным образом её падения во тьму, он, почти запаниковав, отшатнулся и прижал оружие к груди.
Именно в эту секунду потерпевший крушение впервые поверил, что кошмары, вызванные змеиным ядом, могли быть чем-то совсем иным. Но, впрочем, лишь на кратчайшее мгновение — мысль, скользнув по глади сознания, вновь ушла в глубину.
Следом за ней явилась жажда сделать что-то, почувствовать, что его действия имеют значение. Возможно, если бы он остановился и спросил себя, почему так происходит, последующие события пошли бы по иному пути. Но он этого не сделал.
Неподалеку на служебном мостике обнаружился каркас некой наблюдательной вышки — только основание, торчащее над бездной, обрывающееся пролетами балочных ферм, похожих на сломанные зубы, и кое-как приваренных к ним панелей. Вероятно, недоделка какого-то давным-давно умершего рабочего-кораблестроителя, или жертва очередного пересмотра чертежей боевого корабля — столетия назад, когда ещё закладывался его киль… Значение имело лишь то, что теперь он мог превратить остов вышки в укрытие, залечь там и смотреть на далекую латунную террасу.
На протяжении нескольких следующих промежутков времени — хозяин винтовки решил называть их «днями» — он, разыскав в давно заброшенном мусоросборнике несколько фрагментов металлолома, соорудил нечто вроде настила, на который мог лечь, и стен, за которыми мог укрыться. В тенях под сломанным каркасом скрывались сырые, ржавые уголки, покрытые мерзким на вкус конденсатом — там он разместил влагоуловители. Вода привлекала не только его, в укромных местечках ползали жирные насекомые и росли одутловатые, пикообразные грибы. И те, и другие оказались съедобными.
По правде говоря, ему приходилось разбивать лагерь и в худших местах, но так близко к сердцу врага — впервые. Он не позволял себе размышлять о путях отхода и планах действий после атаки, это стало бы самообольщением.
Ему предстояла последняя миссия… но, с другой стороны, он никогда не рассчитывал прожить так долго.
Если человек ждет смерти, надеется, знает, что она придет… Жив ли он на самом деле? Если ты поддался подобному чувству, сможешь ли вернуться к жизни?
Захочешь ли?
Отбросив беспокоящие мысли, он приступил к планированию.

Всё люди, которые встретятся тебе во время выполнения задания, делятся на два вида: «цели» и «побочки». Не забывай, что вторые могут стать первыми после единственного слова, действия или мысли.
Обратное невозможно.

Здесь, внизу, с разумом порой творились странные вещи.
Каждое мгновение, проходившее в гулких недрах старого звёздолета, приносило с собой шепчущие голоса. Воздух стонал и завывал, проносясь через трещины в металлических палубах или над неровной поверхностью обшивки. Корабли такого размера часто обладали собственным микроклиматом — настолько громадными были их утробы, что открытие и закрытие переборок, даже вдохи и выдохи членов экипажа создавали атмосферную циркуляцию, системы ветров и перепады давлений. На некоторых космолётах даже возникали небольшие дождевые облака. Сказочное зрелище.
Он прислушивался к этим шёпотам, пребывая в глубинах состояния покоя, напоминающей забытье стадии отрешенности, в которой время растягивалось и не существовало ничего, кроме пули и цели.
По крайней мере, в теории.
Шепчущие голоса вторгались в его транс. Свистящие, невесомые звуки, чаще всего — бессмысленные вздохи корабля, живущего своей жизнью. Естественные и лишенные содержания.
Но, да, способные ввести в заблуждение. Порой он думал, что слышит слова или имена, то доносящиеся издали, то звучащие вблизи, и поэтому не любил засыпать, боясь, что шёпоты проникнут в его дремлющее сознание.
Именно поэтому он не сразу поверил, что увиденный им член экипажа — настоящий.
Сначала, впрочем, потерпевший крушение услышал бессмысленный, монотонный напев, издаваемый кем-то, совершенно лишенным музыкального слуха. Сперва он решил, что это какой-то нестройный шум на другой стороне железного ущелья, но затем, повернувшись под неактивным плащом, заметил движение.
Неторопливо, с осторожностью надев и закрепив маску, он включил движением зрачка термографический сканер. После этого стал отчетливо виден обрисованный искусственными цветами человек, пробиравшийся мимо торчащих колонн теплообменников.
Угрюмый, невысокий член экипажа — судя по ветхой, изношенной униформе, чернорабочий, — выглядел так же подавленно, как звучал его заунывный напев. Пришелец как раз замер в страхе перед какой-то воображаемой угрозой, озираясь по сторонам, словно боясь, что его заметят.
Человек в маске продолжал наблюдать за сервом. Он видел, как матрос нашел себе местечко, сел, и, запустив руку в складки засаленного кителя, извлек палочку лхо и зажигалку. Закурив, серв жадно затянулся, и в каждом движении читалось, что он тайно предается пороку, скрывшись от глаз тех, кто мог бы выразить неудовольствие.
Сенсоры маски расшифровали состав содержимого короткой и толстой самокрутки. Легкие наркостетики и низкопробные стимуляторы, все до последнего запрещенные имперскими постановлениями.
Он улыбнулся. Как будто терранские законы что-то значили на этом корабле.
Пистолет остался в укрытии — шумопламегаситель пострадал во время отчаянного рывка отстреленной спасательной капсулы, и, несмотря на «утверждения» оружия, что глушитель сработает идеально, его владелец решил оставить проверку на самый крайний случай. Вместо этого он набросил плащ, не активируя его, и прихватил нож — хотя последний вряд ли заслуживал своего имени, будучи простым куском металла. Человек в маске сам выпрямил и грубо заострил обломок, но он всё равно мог вскрыть глотку не хуже фрактального клинка или молибденового резака.
Итак, он оставил укрытие, двигаясь легко и бесшумно. Ближе, ещё ближе. Серв не замечал приближения чужака, пока внизу не пронеслась очередная сцепка контейнеров, и зелёный люмен-индикатор на подвеске одного из них не отбросил странные тени от обоих людей.
Жалкое выражение детского ужаса на лице матроса оказалось настолько выразительным, что потерпевший крушение нашел в нём нечто извращенно комическое. Он грубо, издевательски усмехнулся, подозревая, что серв с испугу перепачкал штаны.
Искорка юмора тут же угасла, когда он осознал, что всё равно должен убить этого придурка — прирезать его и сбросить труп в расселину. Невозможно допустить, чтобы укрытие обнаружили.
И нельзя, чтобы этот матрос, с его самокрутками и монотонными напевами, шатался поблизости. Незачем рисковать раскрытием позиции.
— Это они тебя п-послали? — спросил серв. Литэ — его имя можно было разобрать на выцветшей плашке с правой стороны груди. Забытая палочка лхо упала на палубу. — Всё, конец мне, да? Я их совсем достал?! Значит, вот как оно будет…
— Кого? — произнес хозяин винтовки ещё до того, как вопрос оформился у него в голове.
— Других! — теперь Литэ заламывал руки, дрожал и смаргивал слёзы, явно собираясь смыться. Впрочем, затем чернорабочий передумал — единственный путь к бегству вел через край железного утёса в бездонную тьму. — Я согласился на хренову татуировку, сказал, что посвящаю себя ему — этого что, мало?!
Человек в маске увидел нанесенный густыми чернилами знак, о котором говорил Литэ — красновато-чёрные линии, вьющиеся на щеке. Подобные татуировки часто встречались в низших слоях корабельной иерархии, палубные матросы помечали себя вахтовыми номерами, символами, обозначающими тот или иной сектор корабля, демонстрируя таким образом лояльность и собственный ранг. Грубые знаки различия для заряжающих, машинистов и прочего гражданского персонала.
Но этот символ был иным. В полумраке казалось, что его сильно запутанные линии движутся сами по себе — знак как-то влиял на восприятие. Нечто в самой форме татуировки, напоминавшей звезду, беспокоило хозяина винтовки, и он снова поднял взгляд к полным слёз глазам серва.
— Кому ты посвятил себя?
— Магистру войны, — ответил Литэ, но явно заученно, как будто не раз репетировал эти слова.
— Гору, — добавил матрос, словно неясно было, о ком идет речь.
— Почему ты лжешь мне? — придвинулся человек в маске, поднимая примитивный нож.
Инстинктивно отшатнувшись, Литэ тут же замер — сзади ждала раззявленная пасть бездны.
— Я не лгу! — возразил он. — Магистру войны… Слава…
Серв неопределенно взмахнул руками, словно какой-то приверженец старых религий во время молитвы.
— Славься, Гор! Смерть…
— Скажи это, — ржавый клинок плясал перед человечком. — Почему ты не договариваешь? Ты ведь один из них, верно? Так скажи это.
Потерпевший крушение понукал матроса, подталкивая его свободной рукой.
— Смерть…
Императору. Непроизнесенное слово висело в воздухе, и все же Литэ не мог вымолвить его.
Почему? Понимал ли этот незначительный человечек, что сейчас умрет? Возможно, в свои последние минуты он раскаивался в совершенном предательстве?
Хладнокровный убийца вновь улыбнулся при этой мысли. В свое время все, вставшие под знамена отступника, заплатят за сделанный выбор — от могущественнейшего примарха до ничтожнейшего матроса.
Предатель есть предатель, сказал он себе, и смерть — расплата для каждого из них.
— Я не предатель! — внезапно выкрикнул Литэ, брызгая слюной.
Неужели я произнес последнюю мысль вслух и не понял этого?
Человек в маске нахмурился, недовольный собой.
— Смерть… вам всем, паскудные шлюхины дети! — вдруг раскрасневшись и покрывшись потом, с бессильной яростью заорал матрос. Это было истинное отчаяние, сокрушившее все преграды при осознании близкого конца и того, что теперь ничто уже не имеет значения.
— Я больше не повторю тех слов! — вопил серв, и его голос уносился вдоль по ущелью гулкими, неразборчивыми отзвуками эха. — Я отвергаю вас всех, слышите?! Убейте меня за это! Но я умру с чистой совестью! Я — сын Хтонии, верный Терре и Императору Человечества!
— Правда?
— Десять поколений! — яростно орал Литэ. — Отцы и матери, сыновья и дочери — мы вкалывали на этом корабле во имя Лунных Волков!
Матрос поднял голову, и по его лицу пробежала тень глубокого горя, словно человечек смотрел на любимого человека, умирающего от ран.
— Что он с ним сотворил? Такой прекрасный и благородный, а теперь… развращённый!
Убийце не сразу понял, что человечек говорит о самом великом корабле.
— «Мстительный дух»?
— Да! Такой могучий и праведный — но он сломил его. Но не меня, слышите?! Я верен, и будьте вы прокляты! Верен…
Последнее слово прозвучало, как слабый вскрик побеждённого. Литэ знал, что смерть близка, и последняя вспышка праведного гнева не прогнала её.
— Я не могу больше жить во лжи, — произнес он, начиная рыдать. На мгновение показалось, что серв действительно может броситься на нож в последней, тщетной попытке выказать неповиновение.
— Мужайся, Литэ, — сказал человек в маске, осторожно опуская оружие. — Ты не умрешь сегодня.
— Нет? — лицо матроса выражало то трогательную признательность, то глубокую недоверчивость. — Почему?
— Потому что я хочу посмотреть в глаза верного человека, — хозяин винтовки сел на колпак одного из отключенных теплообменников. — Хочу узнать, остались ли такие люди вообще.
Литэ внимательно изучал его, и убийца внезапно понял, что до сих пор не снял боевую маску — он смотрел на серва пустым, лишенным эмоций взглядом моноленты визора. Ассасин поднял руку, чтобы стянуть личину и показать несчастному дураку, что под изорванным чёрным плащом скрывается человеческое существо.
— Кто ты такой? — спросил матрос. — Зачем ты здесь?
— Меня зовут…
Теперь, когда он собирался назваться, оказалось, что имя не так легко облечь в слова. Хозяин винтовки почти испугался, что они могут ускользнуть.
— Меня зовут Эристид Кель, — вспомнил он, наконец. — Я здесь, чтобы сразить чудовище.

Что есть маска? Это ложь о том, кто мы такие. Это истина о том же самом. Все надеваемые нами маски идентичны, любая из них ничем не отличается от другой. Если тебе доведется сгинуть под личиной, она поглотит твои биоданные и превратит тело в жидкую массу, которую никогда не сможет восстановить ни одна технология. Таким образом, под маской мы безлики и неубиваемы. Каждый раз, когда один из нас падает, на его место встает другой. Непосвященным мы кажемся бессмертными.

Как он оказался здесь?
Из-за невозможности следить за ходом времени, важно было постоянно прокручивать в голове важные воспоминания — значимые, и, возможно, полезные. Ассасин, без сомнений, лишился многого. Удар по голове, полученный, когда капсула пробила нижние палубы флагманского корабля Гора, и пагубное воздействие змеиного яда серьезно сказались на его разуме.
«Я есть оружие».
В те последние мгновения Кель вполне готов был умереть. Задание, которое он получил от своего господина в круге Виндикар и магистров-ассасинов Терры, в итоге почти пошло прахом. Сам Эристид и вздорная команда убийц и безумцев, собранная Верховными лордами, не справились с возложенной миссией. Их направили на планету Дагонет, где отряду предстояло разрешить проблему в лице магистра войны, отстранить Гора от командования — навсегда.
И они провалились.
Он провалился. После того, как Кель нажал на спусковой крючок, погибло всего лишь подставное лицо — вместо самого архипредателя ассасины казнили одного из полководцев магистра войны. Но, на руинах своей неудачи, отряд Келя отыскал следы ещё худшего зла, рыскающего в тенях — твари, порожденной варпом, кровожадного демонического гибрида, бытие которого нарушало все известные законы реальности. Это создание просто не могло существовать, и при этом оно было превращено в идеального ассасина, живое оружие, направленное в сердце Императора Человечества.
Эристид и остальные не задавались вопросом, возможно ли подобное. Даже ничтожная вероятность успеха твари означала, что её нужно остановить любой ценой.
И они остановили её, поплатившись всем. Тариил из круга Вэнус, меняющий лица Койн из круга Каллидус, безумная девчонка-псайкер Йота и здоровяк-эверсор Гарантин — все они сгинули, отдали жизни ради уничтожения этого чудовища, «Копья».
И его сестра тоже… Любимая сестренка.
Как её звали?
Кель видел призрачный образ лица, слышал голос сестры — но только не её имя.
Как звали мою сестру?
Она тоже погибла. Её отняли у Эристида. Сжав голову руками, Кель давил до тех пор, пока боль не стала мучительной, но воспоминание о сестре осталось тёмным и холодным. Пустая скорлупка.
В конце всего, он хотел умереть. Стать оружием.
Подняв канонерку «Ультио» в космос, отыскав «Мстительный дух» и убедившись, что Гор на борту флагмана, ассасин направил свой катер, словно ракету, в палубу, на которой стоял магистр войны. Келя вела слабая, ничтожная надежда на то, что сын-предатель Императора будет смертельно ранен в столкновении.
Но, понимая, насколько ничтожны шансы…
…пока корабль пылал вокруг него…
…куда ни посмотри — алая мозаика тревожных рун…
…крохотная спасательная капсула, голубоватое сияние из люка…
…нужно только сделать шаг…
…задание — всё, что осталось у Эристида Келя в его опустевшем, полном отголосков прошлого существовании…
Он бежал, убедив себя, что гибель в этот момент ничего не докажет, а значить будет ещё меньше. Кель не собирался умирать на борту катера, пока в нем оставалось жизни хоть на один вздох, пока в оружии оставалась хоть одна пуля.
В общей неразберихе, возникшей после его безрассудной атаки, и облаке атомного огня, ознаменовавшего уничтожение «Ультио», запуск спасательного модуля прошел незамеченным. Вонзившись в корпус «Мстительного духа», капсула доставила Эристида в царство врага, и ассасин засел в нем, словно осколок в открытой ране.
Кель обращался к этому воспоминанию чаще, чем к остальным — обрывкам детских лет или поздним фрагментам идеальных убийств, покрытым кровавыми пятнами. То действие изменило условия его существования.
На Дагонете Кель не сумел казнить Гора. Он провалился.
Но когда ассасин оказался здесь, на борту «Мстительного духа», и, скрываясь на нижних палубах, вновь начал планировать это убийство, былая неудача утратила значение.
Он не провалился. Миссия не закончилась. Эристиду Келю ещё суждено было выстрелить.
— Я здесь, чтобы сразить чудовище, — сказал он, и поклялся, что на сей раз преуспеет.

Никогда не спрашивай, кто они такие. Никогда не уделяй и секунды своего времени подробностям их существования. Не спрашивай себя, заслуживают они смерти или имеют право на жизнь. Тебя не должно это волновать, сию ношу, сняв груз с твоих плеч, взвалили на себя мужчины и женщины, обладающие большим знанием.
Будь благодарен за дарованную ясность, и принимай её без сомнений. Знай, что цель — единственная истина.

Между ассасином и палубным матросом установился шаткий мир. У Литэ нашлись ещё палочки лхо, и серв дрожащими руками протянул одну из них Келю. Тот принял предложение, и они некоторое время курили в дружеском молчании, оценивая друг друга.
Эристид глубоко, с наслаждением затягивался наркостетическим дымом — прошла целая вечность с тех пор, как он предавался порокам. Или, по крайней мере, так ему казалось. Совершая эти мелкие, обыденные манипуляции, Кель чувствовал нечто отличное от блеклой, бесконечно пустой меланхолии, преследовавшей его со времен Дагонета. Впрочем, он не мог сказать, что именно ощущает. Названия подобных вещей забылись.
Потом Литэ завел разговор о шрамах Эристида и бесцветных пятнах на коже, там, куда пришлись змеиные укусы, но ассасин ещё не был готов обсуждать подобное. Вместо этого, он попросил матроса рассказать о себе… и тот медленно, опасливо поведал свою историю.
— Ты можешь подумать, что я слабак, — начал серв.
Кель именно так и решил, но не видел причин признаваться.
— Позволь объяснить, как всё было. Я начал вкалывать на палубах «Духа» с малых лет, как только набрался силенок, чтобы поднимать муфту генератора, так-то. Я знаю все истории о том, как киль корабля закладывали на верфи, могу рассказать о людях, умерших, чтобы подарить ему жизнь. Здесь целая книга о «Духе», понял?
С этими словами серв похлопал себя по голове. В полумраке на ней виднелись синяки и следы старых ушибов.
— Прямо здесь, да, — продолжил Литэ. — Ничего не забыто.
Кель знал о таких вещах. Словесные предания и устные традиции возникали на огромных боевых кораблях Империума, точно так же, как в городах на поверхностях планет. Настолько грандиозны и сложны были межзвёздные гиганты, что в их тени рождались настоящие легенды, истории о призраках и современные мифы, одной ногой опирающиеся на факты, а другой утопающие в фантазиях. «Мстительный дух» относился к числу таких кораблей, и ассасин не сомневался, что под его стальной кожей живут предания, насчитывавшие уже целые столетия. Члены экипажа делились такими историями друг с другом, передавали их новым поколениям служителей, приукрашивая и дополняя легенды по ходу действия. Матросы, подобные Литэ, являлись кем-то вроде летописцев, своеобразного и примитивного толка.
Вот только по их историям не высекались монументы и не создавались оперы. Матросские легенды не обладали эпичностью преданий о Легионес Астартес, воинах, которые вышагивают над головами меньших созданий и никогда не уделяют им даже толики внимания.
Литэ всё говорил и говорил — однажды начав, он как будто не мог остановиться.
— Мы сражались в Крестовом походе, о да, к великой славе, — в глазах серва блеснули слёзы. — Ох, если бы только знал! Когда Гор поднялся на борт, здесь закатили такое празднество! Мы были единым целым, понимаешь? Мы были кораблем магистра войны, первыми среди равных. Нам предстояло стать величайшим экипажем в истории… Какое-то время, так всё и было.
«А потом?»
Но Келю не пришлось понукать матроса. Литэ уставился в пол, и теперь его слова отдавали горечью.
— Но недолго. Вся красота выгорела, я видел это отсюда, с нижних палуб. Не обязательно стоять на мостике, чтобы заметить изменения, не-а. Мы все поняли это. Все, — серв указал на свое лицо. — Давин, все перемены начались с него. Может, побеги укоренились раньше, но расцвели они в Дельфосе, на Давине.
Жутко боясь, что его подслушают в этом безлюдном месте, Литэ опустил голос до хриплого шёпота.
— Гор пал, и, заклейми меня за такие слова, но всем было бы лучше, если б он никогда и не поднялся. Когда магистр войны вернулся, он… его изменили.
— Поясни, о чем ты.
— У меня нет нужных слов, я человек необразованный. Но я видел это. Вижу это! Знаю это!
Серв медленно покачал головой.
— А потом — Исстван. Ох, Трон помилуй нас — Исстван. То, что там сотворили, преследует всех. Скверна запятнала корабль и каждого матроса на нём. Он перебил своих детей и братьев, этот магистр войны. Скрыл предательство под именем восстания, словно это какое-то праведное дело.
А дальше Литэ рассказал Келю историю одного человека, ярусного мастера — кого-то вроде бригадира, отвечающего за палубы, на которых сервы производили обслуживание огромных фокусирующих кристаллов для лэнс-пушек флагмана. Он начальствовал над новым знакомым ассасина, а по крови приходился матросу дальним родственником. Ничего необычного — низшие уровни иерархии экипажей некоторых кораблей становились своего рода общинами, которые населяли палубы звездолётов и соединялись теми же узами, что и жители маленьких отдаленных колоний или сельских поселений.
Ярусный мастер в полный голос выступил против восстания Гора и был казнен за это. Трагичный, но вполне ожидаемый исход; весь ужас заключался в том, как именно его казнили. Человека привязали к генерирующему кристаллу, проходящему тестовый цикл возбуждения/торможения, и оставили там, выгорать изнутри и снаружи на протяжении шестнадцати дней. Матричная стазис-установка во внутреннем механизме лэнс-пушки всё продлевала и продлевала пытку, замедляющее энергетическое поле растягивало время для обреченного мученика. Каждый серв в экипаже, оказавшийся поблизости, вынужден был выслушивать заторможенные, протяжные вопли.
Но это оказалось не самым скверным, не-а. Литэ объяснил, что с бригадира всё только началось.
— Вскоре кровопролитие стало… повседневностью. Хозяева нуждались в нем, просто чтобы тени оставались довольными, понял? Штуки в тенях, то есть. Они забирали людей, иногда выталкивали их обратно. И ты не хотел бы увидеть, как тени меняли людей — или легионеров.
— Мне встречалось… нечто подобное, — предположил Кель, и матрос косо взглянул на него, словно не совсем поверив ассасину. Но затем между ними мелькнуло безмолвное понимание, кошмарная схожесть пережитого, и оба поняли, что Эристид прав.
— Я — трус, — отважился признать Литэ, стыдясь самого себя. — Слабак. Побоялся поднять голос, работал, опустив голову, и притворялся, что ничего не замечаю. Но я видел, видел и не мог рассказать о том, как мне страшно, потому что не знал, кто чувствует себя так же, а кто стал верующим. Ведь нужно было притворяться, даже если ты не веришь, а иначе смерть. И не быстрая.
Серв кивнул в сторону металлического каньона.
— Многие предпочли этот путь каторге под кнутами магистра войны и его… холуев.
Тут Эристид заметил, что Литэ содрогнулся, хотя воздух был теплым, словно кровь.
— Тебе нельзя говорить обо мне, — сказал он матросу. — Я прикончу тебя, если не поклянешься молчать.
Палубный матрос кивнул.
— Хотелось бы мне набраться храбрости и попросить тебя о смерти, но не выходит, — он глянул в сторону.
— Может, ты сделал бы всё быстро и безболезненно. Если они заподозрят, что я видел здесь человека, то выжмут из меня правду. Я — слабак, — повторил Литэ.
Ассасин лишил жизни столько людей по таким незначительным поводам, что удивился возникшему сейчас нежеланию убивать. Возможно, причиной тому — жажда разделить с кем-то одиночество на боевой барже предателя?
Сколько он уже пробыл здесь? Дни? Недели? Месяцы? Кель не понимал, отчего ему так тяжело следить за ходом времени, и это терзало разум.
— Мне нужна вода, — сказал, в конце концов, ассасин, отложив грубый нож и подумав о той мерзкой жиже, которую ему приходилось пить, загрязненной неизвестными веществами с корпуса корабля. — Можешь достать мне очистительный фильтр?
Кивок.
— Могу, так, чтобы не хватились.
— Принеси его, — ответил на это Кель, — и, возможно, докажешь, что способен справиться с трусостью.
Позже, оставшись в одиночестве, ассасин попытался отыскать окурки от палочек лхо в качестве «вещественного доказательства» реальности Литэ. Ничего не нашлось. Наверное, дыхательные ветра, гуляющие вверх и вниз по ущелью, унесли их.
По крайней мере, так решил сам Эристид.

Не обращайся за помощью к другим, даже если не видишь иного пути. Верно, на просторах Галактики есть хорошие, верные люди, которые с радостью поддержат исполнителя Воли Императора, если узнают, что таковой появился среди них. Но ты не должен ставить их под угрозу. Они не обучены, как ты. Они могут совершать ошибки. Выскочившее слово, странное действие… Не рискуй так. Твоя винтовка — единственная жена, невеста или подруга, которой ты можешь довериться.

Впрочем, он не мог избегать сна вечно. Засыпая, Кель неизбежно возвращался к моменту, когда впервые оказался на борту «Мстительного духа», словно сам корабль не позволял ассасину забыть те мгновения — даже если прочие воспоминания в пострадавшем разуме Эристида уже потрескались и раскрошились. Каждый раз, закрывая глаза, он погружался в яркие образы прошлого.
Капсула углублялась в корпус флагмана, и визг металла, раздираемого абордажными зубьями, напоминал вопль ребёнка из жести и стекла, которого полосуют бритвами. Да, так он звучал.
Спасательный модуль получил пробоину, врываясь на нижние палубы, и нечистый воздух корабля наполнил крохотное внутреннее пространство размером с гроб. Наконец, капсула остановилась, раскаленная докрасна трением, пощелкивая и потрескивая, пока внешняя аблятивная броня стекала с корпуса крупными тягучими сгустками. Когда Кель, получивший кожные и лёгочные ожоги, выбрался наружу, «Мстительный дух» впился во временно ослепшего ассасина клыками, сочащимися ядом.
Капсула пробила борт флагмана неподалеку от одного из гигантских трюмных резервуаров, и окружающее пространство наполняла резкая органическая вонь. Слежавшиеся слои грязи, столетиями нараставшие друг на друга, оказались домом для колоний жирных, червеподобных существ, ползающих и извивающихся среди лопастей биоустановок контроля среды. На этих опарышей охотились более крупные создания, скользившие во тьме — безглазые твари со змеиными телами и миножьими пастями. Невезение привело Эристида прямо к одному из гнезд этих существ.
Он как раз вытаскивал уцелевшие остатки экипировки из разбитой спасательной капсулы, когда змеи, в конце концов, решились атаковать. Терзающие челюсти, жестокие и сильные, впились в тело ассасина и впрыснули отраву в кровь — этот нейротоксин мгновенно парализовывал опарышей, позволяя хищникам сожрать их заживо. На человека яд оказал совершенно иное действие.
Токсин повлиял на разум Келя. Сначала ассасин шатался, словно пьяный, отбиваясь от тварей, а конечности, становясь эластичными, постепенно прекращали повиноваться ему. Эристид пытался уковылять от хищников, слабо понимая значение громких всплесков за спиной — элементы его экипировки тонули в глубоких, мутных канализационных водах.
А потом Кель рухнул на колени, и яд овладел им. Он струился по сосудам, реагируя с кровью и изменяясь, становясь психотропным. На какое-то время, ассасин обезумел.
Что он видел в бреду?
Эристид оцепенел в сумеречном помрачении сознания, смешавшемся с недавними воспоминаниями о пережитом на Дагонете кошмарном противостоянии с не-человеком; с убийствами, свидетелем которых стал ассасин и запутанных, искаженных событиях, предвещаемых ими. Время и пространство просачивались друг сквозь друга перед взором Келя, не смешиваясь, словно потоки крови и масла, создавая сюрреалистичный ландшафт.
Ассасину довелось узреть вещи, не имевшие для него никакого смысла, образы и картины, порожденные не его разумом или памятью. Позднее, в моменты спокойствия, когда Кель нес бессрочный дозор в укрытии, он пытался сосредоточенно обдумать эти видения и отыскать их источник. Что, если Эристид видел не собственные воспоминания, но некие образы из примитивных разумов хищников? Подобные создания существовали — ксенотвари с ничтожными псайкерскими силами, способные проникать в мысли своих жертв. Неужели токсин оказал такое воздействие? Или же это было нечто иное, куда более изящное и пагубное?
Что, если сам «Мстительный дух» показывал Келю те картины? Столь великий и сложный механизм, ныне оскверненный тьмой варпа и демонической поганью, мог ли он проникнуть в разум ассасина с ядом тварей, живущих в его трюмах, влиться в отравленную кровь Эристида? Послал ли Келю эти видения сам корабль?
«Если я думаю, что подобное возможно — не утратил ли я разум? — такими вопросами мучился Эристид. — Безумен ли я?»
Ответа не было, лишь сон-видение-бред-фантазия-отрава-галлюцинация, остающаяся прозрачной, как стекло, неизгладимым шрамом лежащая на мыслях ассасина, засевшая в материи его разума, словно заноза ощущений.
Видение всегда оставалось неизменным — Кель стоял на огромной террасе, выступающей из стены железного ущелья, и его постепенно накрывала тень магистра войны, застилая бледный свет. Тёмное великолепие примарха, жестокость и злоба кипели, скрытые за благородным, немыслимо идеальным лицом.
Словно статуи, виденные Эристидом на Дагонете.
Ожившие, растущие, тянущиеся к нему.
Но в те мгновения, когда Келю удавалось сохранить наибольшую ясность ума, не дать разбежаться собственным мыслям и схватиться за тростинку здравого рассудка, ассасина сильнее всего пугали чувства, вызванные видением. Такие чистые, и такие постыдные.
Эристид Кель не смотрел в лицо Гору и не испытывал к нему ненависти, хотя и говорил себе, что должен. Но сущность магистра войны была чем-то вроде чёрного огня, недоступного для полного понимания смертных, испускавшего гибельное излучение, одновременно поглощающее и манящее.
Сингулярность бытия.
Казалось, что круговорот эмоций в сердце Келя развернулся в обратном направлении. Разумом он понимал, что при виде Гора должен испытывать величайшую ненависть: предатель есть предатель, и смерть — расплата для каждого из них. Но эти слова звучали, словно выученная роль, и в них зияла пустота, наполненная пеплом.
Эристид знал, что должен ненавидеть Гора, что сын Императора, первый среди равных, предал самого Келя и всё человечество. Он знал это. В конце концов, такова была его миссия — сразить чудовище.
Но кто на самом деле предал ассасина? Не Гор. Кто отправил Эристида, его сестру и всех остальных на бессмысленное задание, на миссию, которую они никогда не сумели бы, даже не могли бы надеяться выполнить. Кто оставил Келя погибать?
В видении-сне Гор протягивал ассасину руку, без всякого гнева и не замышляя насилия. Движение магистра войны казался сочувственным.
«Безумен ли я? — вновь и вновь спрашивал Эристид. — Поддался ли разложению, как и другие? Осталось ли в мире хоть что-то чистое?»

Когда яд, наконец, выпустил ассасина из своей хватки, тот очнулся на мелководье загрязненных трюмных стоков, окруженный дохлыми змеями. Рот Келя оказался набитым мелкой чешуей, а на зубах засохла чёрная кровь хищников. Извергнув содержимое желудка в воду, перепачканный и охваченный дурнотой Эристид, пошатываясь, убрел прочь.
Судьба кратко улыбнулась ассасину — он нашел свой лекарский набор. Тут же распечатав его, Кель принял все подходящие средства, чтобы изгнать ужас из разума.
Хоть на какое-то время.

Миссия никогда не заканчивается. Пока ты не получишь отзывающий приказ, пока руководство не скажет иного, задание продолжается. Это диктат, которому нельзя возразить. Не имеет значения, насколько сложно осуществить казнь, как много времени займет подготовка, сколько «побочек» погибнет при выполнении задания. Оно должно быть выполнено. Оно будет выполнено. Ты доведешь его до конца.
Ты сделаешь это.

Как произойдет убийство магистра войны? Пока шли дни, этот вопрос всё сильнее поглощал ассасина.
Кель регулярно чистил и проверял драгоценную винтовку «Экзитус», хотя она и не требовала столь назойливого внимания. Занятия Эристида опасно близко подошли к рубежу, за которым необходимые операции по поддержанию инструмента ассасина в рабочем состоянии превратились бы в священнодействие. Движения ветоши по разобранному спусковому механизму, медленное, изощрённое тестирование каждого набора датчиков в прицельном модуле с последующей перепроверкой… Это начинало напоминать строго определенный ритуал выполнения святых обрядов, проводившихся во всех разрушенных ныне церквях, выжженных светом Имперской Истины.
Спрятав золотистую аквилу, которую оставила ему сестра — бедная девочка с позабытым именем, — Эристид больше никогда не смотрел на украшение. Он не хотел отвлекаться на подобные мелочи. Укрытие стало алтарем ассасина, храмом, где он на время обрел покой. Умиротворение приходило к Келю во время коленопреклоненной молитвы оружию, длинной и тонкой снайперской винтовке усовершенствованной модели, лежащей в его руках, словно литой псалтырь, созданный из металла и углеродистой стали.
Ассасин прогонял детали убийства перед мысленным взором, пока не научился мгновенно представлять любую составляющую деяния. Расчёт поправки на ветер и цифры на стеклянных глазах прицела обрели идеальную гармонию нотной записи. Очертания зоны расположения цели Кель помнил наизусть, как изгибы тела любовницы под своими пальцами.
И — финальная часть священнодействия — единственная пуля в винтовке.
Только она осталась у Эристида, и порой ассасин, доставая неиспользованный заряд из казённика, бережно катал его по ладони. Прикосновение холодной латунной гильзы успокаивало Келя, её вращение, почти неощутимый вес смертоносного заряда — всё это помогало обрести уверенность. Словно якорь, пуля удерживала его здесь и сейчас, не давала уплыть.
Маркировка по окружности капсюля сообщала, что заряд произведен на Телемахе, в одной из секретных кузен, находящихся во владении круга Виндикар. Созданный с допуском в несколько микрометров, подходящий только к винтовке «Экзитус» и никакому иному оружию, патрон был новым — выпущенным за один солярный год до того, как его выдали Келю. Заряд обладал точно распределенным балансом масс, а сама пуля, представляющая собой компактный бронебойный снаряд со сбрасываемым поддоном и разделяемым активным сердечником, обрела жизнь на центрифуге в нуль-гравитационном цехе мануфакториума.
Идеальная. Безупречная. Готовая. Подари ей убийство — и пуля расцветет.
Эристид рассчитал время преодоления ущелья, от мига, когда лицо Гора появится в прицеле — а ассасин немедленно нажмет на спусковой крючок — и до момента попадания. Ему предстоит попасть точно в глаз магистра войны — Кель предпочел бы правый, но сгодятся оба, — чтобы максимально увеличить шансы на мгновенную смерть повелителя Лунных Волков. Как только пуля пронзит роговицу, запустится процесс фрагментации заряда вплоть до нанометрового уровня. Крохотные, фрактально заточенные осколки разойдутся сферой миниатюрных кинжалов, движущихся на сверхзвуковой скорости, что создаст ударную волну, способную растерзать даже постчеловеческую плоть и расколоть крепкие, словно сталь, кости бога войны. По оценке ассасина, в случае идеального попадания вероятность мгновенной смерти цели составляла один к семи. Разумеется, с учетом прочих факторов убийство на месте становилось менее возможным, но катастрофические повреждения мозга, не приводящие к биологической гибели организма, входили в критерии успешного выполнения задания.
Меньшее будет расценено как провал миссии.
В расчетах Кель исходил из того, что цель будет стоять неподвижно, без шлема и прикрытия в виде метаэнергетических барьеров.
Цель, отличная от всех прочих. Цель… Существо, подобных которому никогда не убивали смертные люди…
— Невозможно.
Произнес ли ассасин это вслух, или воздух прошептал слово ему на ухо? Сложно сказать. Эристид часто забывал, как звучит его голос.
Может ли человек убить примарха? Может ли смертный сразить полубога? Часть Келя хотела на собственном опыте узнать, возможно ли это; другая часть с криком отвергала столь дерзновенный замысел. В самом начале миссии высокомерный, полный самолюбия ассасин считал, что сможет выполнить задание.
Но, после всего произошедшего, Эристид думал иначе. У него возникли сомнения.
Именно поэтому Кель должен был выстрелить — чтобы убедиться.
Чтобы заставить шепчущие голоса умолкнуть.

Виндикар.
Высокий готик, Старо-Терранское происхождение (до Раздора, прибл.) Инфинитив настоящего времени действительного залога от «виндико».
Сложное слово, образованное сложением корня «виндик» — «защитник, охранитель» и основы «дико» — «говорить».
Лексическое значение (многозначное слово): защищать; освобождать, вызволять, избавлять; утверждать, доказывать; мстить или карать.

Он хлебнул воды из дырявой фляги, ощутив пустой и безжизненный вкус пресной жидкости. Внезапно и ярко Кель представил, как пил вино, воспоминание вспыхнуло, словно факел в тёмной пещере его разума. Ассасин уставился на бутылку, и, обнаружив, что очиститель в её горлышке забился частицами грязи, вытряхнул их. Интересно, это Литэ принес ему фильтр или Эристид сам нашел запасной модуль на дне рваного вещмешка? И то, и другое представлялось возможным.
А потом вопросы мгновенно схлынули — он услышал сирены, завывающие в ущелье.
Это определенно не было галлюцинацией, повсюду метались маленькие летающие дроны, механогибриды в орлином обличье, пронзающие сумрак тонкими лучами поисковых сенсоров. Что они пытались найти?
Кель мог лишь догадываться о настроениях «Мстительного духа», но сегодня корабль явно вел себя раздражённо. Ассасин уже пробыл здесь достаточно долго — и сколько же? — чтобы сообразить: что-то пошло не так.
Шло сражение. Где-то там, наверху, в сотне палуб отсюда, за стенами стратегиума, магистр войны и капитаны Сынов Гора занимались смертоубийством — Кель скорее чувствовал, чем знал это, но к тому времени он уже больше доверял инстинкту, а не рассудку. Эристид позволил себе превратиться в дикое, ведомое примитивными реакциями животное, терпеливого хищника. Исчез человек, вынужденный планировать и ждать, ждать и планировать. Келя не интересовало, за что бьются участники далекой схватки, подобные мысли были слишком смутными, отвлеченными и легко ускользающими. Всё, чего хотел ассасин — чтобы Гор пришёл к нему.
И так будет. Кель видел это во сне-видении, деяние уже свершилось на каком-то ином плане времени и вероятности. Так шептали ему голоса.
— Эристид!
Ассасин резко повернулся, услышав сиплый голос, зовущий его по имени, и увидел матроса, бегущего по палубе к укрытию. Серва била паническая дрожь, а из пореза на щеке текла кровь, заливая лицо.
Выругавшись, Кель бросил быстрый взгляд на железный каньон. Несколько механических птиц, прервав спиральные облёты ущелья, разворачивались в их сторону — должно быть, услышав крик этого придурка.
Уже не в первый раз ассасину захотелось, чтобы камуфляжный плащ работал, как следует. Будь он в полностью исправном состоянии, Эристид просто залёг бы и завернулся в маскировочную ткань, а дроны приняли бы Келя за холодную стальную балку, выступающую за край мостика. Но сейчас истрепанный и дырявый плащ мог прикрыть ассасина лишь в диапазоне видимого света, от провидцев ближнего действия, как и термальных, ультрафиолетовых или магнитно-звуковых сканеров он не спасал.
Эристид устремился к Литэ, резкими жестами приказывая тому найти укрытие.
— Тихо, придурок, тихо! Они приближаются, не видишь, что ли?
Палубный матрос кое-как спрятался за теплообменником.
— Я пришел предупредить вас, господин Кель.
Вблизи лицо серва выглядело иначе — татуировка, ведьмин знак, казалась более детальной, чем раньше, линии, нанесенные краской, превращались в шрамы, распухшие и налитые кровью. Кроме того, Литэ смотрелся изможденнее прежнего, глаза и щёки матроса глубоко запали. Даже кровь, текущая по лицу, выглядела ослабевшей — жидкой, больше похожей на багровые чернила.
Чернорабочий не обращал внимания на пристальный взгляд ассасина.
— На борт корабля кто-то проник, — выпалил матрос, не переводя дыхания, — говорят, отряд воинов, направленных самим Сигиллитом!
Кель удивился тому, что упоминание титула лорда Малкадора заставило его, в буквальном смысле, вздрогнуть. Не в силах разобраться в столь странной реакции, ассасин проигнорировал её.
— Они пришли за Гором?
— Конечно! — на лице серва смешались удивление и смущение, словно ответ подразумевался сам собой. — А за кем же ещё?
Схватив человечка за плечи, Эристид яростно затряс его.
— Сколько их? Где они? Говори!
Литэ поднял руки, пытаясь защититься от внезапно набросившегося на него ассасина.
— Никто не знает! Поэтому наблюдатели и рыскают по кораблю, они ищут пришельцев! Ты что, не понимаешь? Если легионеры убьют его, то освободят всех…
— Нет! Нет! — заорал Кель в лицо серву. За спиной ассасина раздалось жужжание стальных перьев — механические птицы, почуяв тепловой след, неслись к ним над бездной, не переставая зондировать и сканировать пространство.
Но в тот момент Эристид не думал о них, полностью поглощённый мыслями о том, что шанс, предоставленный ему судьбой, может так и не воплотиться в жизнь. Такого не может быть. Гора не должны убить какие-то самозваные агенты, посланные этим трижды проклятым псайкером! Видение обещало Келю, что он получит возможность сразить чудовище!
— Ты делаешь мне больно, — задыхаясь, пробормотал Литэ, в глазах которого блестели слёзы. — Пожалуйста, отпусти, пока наблюдатели нас не увидели…
Но его мольба оказалась бессмысленной. Пара птиц-машин вынырнула из дымного полумрака над головами людей, обнажив вольфрамовые когти и приготовившись схватить обоих. Веера изумрудных лучей накрыли палубу, и жертвоуказатели обнаружили двоих нарушителей с такой легкостью, словно те лежали на свежевыпавшем снегу.
Наблюдатели спикировали на цель, испуская металлические крики. В этот момент Кель оттолкнул Литэ от себя и тем самым — ненамеренно — спас матросу жизнь. Смертоносные когти, способные одним движением вскрыть человеческое горло, пронеслись так близко от обнаженной глотки серва, что он ощутил дуновение распоротого воздуха.
Вторая механическая птица целилась в глаза Эристида, собираясь вырвать их и располосовать лицо ассасина. Тот мгновенно и слабо пожалел, что оставил шпионскую маску в укрытии — Кель вообще почти не надевал её последнее время.
Пригнувшись и расстегнув пряжку старого плаща на шее, ассасин резко крутнулся на месте, заставив ткань распахнуться полукругом темноты. Не успевший сориентироваться механизм попытался выйти из пике и совершить разворот с креном, но Кель предугадал его маневр. Дернув плащ на себя, Эристид поймал птицу-машину в складках ткани, не позволив наблюдателю рвануться обратно, в вышину. Взмахнув плащом-силком, ассасин раскрутил свёрток плотной материи, бывший когда-то его боевой экипировкой, и с размаху ударил им о палубу. Затем, не теряя ни секунды, Кель бросился вперед и принялся топтать дергающееся, клекочущее тело под чёрной тканью. После каждого удара ног ассасина тварь вырывалась всё более злобно и яростно, но Эристид вскоре покончил с ней.
Второй летающий дрон осаждал несчастного Литэ, избивая и полосуя его заточенными краями крыльев. Отреагировав на смерть партнера, он мгновенно забыл о матросе и обратил свой хищный гнев на Келя. Крылатое копье из металла, пластека и птичьей плоти устремилось к ассасину, и тот ощерился, готовясь к встрече.
Наблюдатель, метя в горло, прошелся когтями по груди Келя, и тот закрутился от силы удара, не выпуская грубый нож из кулака. Крича от боли и ярости, ассасин крепко сжал свободной рукой тело механической птицы, изрезав ладонь в кровавые лохмотья. Клинок метнулся размытым пятном и вонзился в торс дрона, а потом ещё и ещё раз, так, что тугие струи технических жидкостей фонтаном хлынули на железные пластины палубы. Эристид всаживал нож в машину до тех пор, пока не убедился, что она мертва, и к тому моменту руки ассасина превратились в рваную мешанину исполосованной плоти, чёрных смазочных масел и густой крови.
Увидев, что Кель, вздрагивая, направился к нему, Литэ отшатнулся, и ассасин понял, что матрос перепуган донельзя. Страх проник в каждую клетку его тела, он был воздухом в лёгких, водой для губ серва. Эристид ощутил ползучее, тошнотворное отвращение к самому существованию человечка, словно каждый вздох Литэ чем-то оскорблял его.
Ассасин не стал спрашивать себя, откуда взялась такая желчность. Даже не подумал об этом. Он просто заорал на Литэ и кричал, пока матрос удирал прочь.
— Беги, ты, жалкий ублюдок! Смотреть на тебя не желаю, понятно? Возьми свои слова обратно и убирайся!
Кель сплюнул на скользкую палубу.
— Если ты вернешься, если снова сунешь сюда свой нос и не принесешь новость о том, что Гор ещё жив… — голос Эристида достиг крещендо, — я пристрелю тебя на месте!
Литэ сбежал, похоже, не веря, что сумел уцелеть. Стоило утихнуть отголоскам шагов матроса, Кель осел на мостик и уставился на изуродованные руки.
Медленными, мучительными движениями ассасин подтянул убитый плащ и принялся разрезать его на полосы, подходящие для перевязки пальцев и ладоней. Занятый работой, он напряженно прислушивался к шёпоту «Мстительного духа», надеясь уловить частичку знания о том, что люди Малкадора провалили задание и чудовище выжило.
Эристид улыбнулся своим мыслям. Сигиллиту тоже придется испить горькую чашу разочарования.

Величайшее оружие в нашем арсенале также является древнейшим, чистейшим, простейшим в применении. Но, с другой стороны, им сложнее всего овладеть в совершенстве. Каждый убийца должен уяснить абсолютную истину: ты не уникальный. Ты не особенный. Ты умрешь, и ничто не в силах предотвратить твою смерть. Когда ты поймешь и примешь это, придет осознание, что ты есть оружие, и его лезвие, что никогда не затупится, есть жертва.

Итак, он прицелился, отодвигая в сторону кусочки расколотой памяти, что пытались сцепиться друг с другом в его разуме.
— Зачем ты это делаешь? — крикнул Литэ. — Я никогда никому не рассказывал о наших встречах. Я всегда был верным, как и ты! Всегда, даже когда они делали со мной те ужасные вещи…
Матрос чуть подполз к ассасину, увидел пистолет и тут же замер, отказавшись от своего замысла.
— Ты… Ты сделал меня сильнее, господин Кель. Я знал, что если ты сумел продержаться здесь, внизу, все эти годы… То и я смогу сопротивляться им, и это было так тяжело…
Годы? Откровение ошеломило Эристида. Это какая-то ошибка, прошло всего несколько дней с того момента, как канонерка «Ультио» покинула Дагонет. Самое большее — несколько недель, но годы?
Ассасин покачал головой. Он запомнил бы, что прошло столько времени, серв наверняка лжет ему. Шепчущие голоса предупредили бы Келя о минувших годах.
Эристид обнажил зубы в зверином оскале.
— Ты знаешь, верно?
В залитых слезами глазах Литэ вновь мелькнула растерянность, и он покачал головой.
— Я знаю… То есть, я видел… что Гор жив…
— Не то! — рявкнул на него Кель. — Шёпоты рассказали мне о магистре войны! Я спрашиваю о другом, и ты это знаешь!
— Ш-шёпоты? — теперь матрос смотрел на ассасина, словно тот нес бред сумасшедшего. Неужели серв не видел? Неужели он не понимал?
Подойдя ближе, Эристид направил «Экзитус» во вздымающуюся грудь человечка, и Литэ поднял руки, выказывая покорность.
— Прошу, не делай этого! Я не понимаю, о чем речь, ты говоришь загадками! Сначала я думал, это из-за твоего сидения в одиночестве, но…
— Скажи мне, кто это! — потребовал Кель, не обращая внимания на страстные мольбы человечка и указывая резкими жестами в промозглый воздух ущелья. — Голоса всё время шепчут и не дают мне спать, указывают, что я должен сделать с тобой!
Ассасин подтолкнул Литэ стволом пистолета, заставляя встать и выйти наружу, на мостик. Под ними пели канаты, по которым бесконечно носились в обоих направлениях сцепки контейнеров с охладителем.
Матрос поднял на Келя умоляющий взгляд.
— Ты слишком многое перенес, верно? Да, всё так, теперь я понял. Это место… — серв кивком показал на стену, — «Дух» сломал тебя.
— Говори! — Эристид кричал, не думая о том, что его может засечь какой-нибудь далекий слухо-сканер. — Мне нужен тот, кто шепчет вокруг! Где он?
Ладонь ассасина, держащая пистолет, покрылась потом, и Кель впился в рукоять, сжимая её до побелевших костяшек пальцев.
— Я не знаю! — крикнул в ответ Литэ.
— Говори, кто такой Самус!
Эристид не помнил, откуда выскочило то имя, показавшееся чуждым на губах, словно вытолкнутое из горла ассасина чем-то неподвластным ему.
Но оно оказалось переломной точкой. Разъяренный Кель на мгновение потерял концентрацию, и его палец дрогнул на спусковом крючке. В тот же миг, как последнее слово соскользнуло с губ ассасина, «Экзитус» внезапно выстрелил, и живот Литэ превратился в рваную рану. Выброшенные из выходного отверстия на спине кровь, кости и содержимое кишечника матроса мокрым пятном расползлись по палубе.
Кель не собирался убивать его — по крайней мере, не в тот момент. Но дело сделано, в точности, как предсказывали голоса.
Слабо вздохнув, Эристид подтянул труп и принялся орудовать ножом. Он нанес на туловище мертвеца единственное слово, делая глубокие и четкие разрезы.
ЛУПЕРКАЛЬ.
В качестве последнего росчерка Кель использовал золотистую аквилу, принадлежавшую его забытой сестре. Достав амулет и заметив, что тот потускнел, утратил глянец, а распахнутые крылья покрылись царапинами и сыпью коррозии, ассасин повесил оберег на тощую шею Литэ и подтащил тело к краю железного утёса.
Прошло некоторое время. Эристид ждал нужной сцепки, подходящего для его плана грузового вагона. Когда внизу забренчал искомый поезд с охладителями, Кель расчетливым движением сбросил труп с мостика. Тело Литэ приземлилось на головной вагон, распластавшись, будто сломанная кукла, и отправилось в путь, по направлению к далекой террасе. Довольно скоро мертвеца обнаружат.
Пролитие крови. Сейчас, оглядываясь в прошлое, ассасин находил это очевидным — такие законы теперь действовали на борту «Мстительного духа» и в рядах тех, кто отверг Императора. Вполне логично, что именно так и следовало создать приманку.
Кель вспомнил вымышленные истории, которые читал в детстве, затейливые сказки о том, что чудовищ можно призвать из их загробных владений лишь ритуальным пролитием жизненной влаги. Жертва, вспомнил он, тоже была оружием.
Затем ассасин вернулся в укрытие, на ходу убирая пистолет в кобуру. Оказавшись в своем тайном убежище, Эристид развернул старую ветошь и легонько подул на снайперскую винтовку, пробуждая оружие к жизни.
Единственный, последний заряд бесшумно скользнул в открытый казённик, и Кель приготовился ждать того, что должно было произойти.
Он ждал, и, наконец, шепчущие голоса вернулись.

Не испытывай жалости. Это разрушительная эмоция, мучительное и едкое чувство, способно растворить праведность и целеустремленность. Не жалей цель за пройденный путь, что привел её на линию твоего огня, неважно, насколько трагична или ошибочна эта стезя. Не жалей и себя за деяния, которые просят совершить во имя справедливости.
Это ослабит тебя, и, когда настанет час, заставит усомниться.

И вот, магистр войны оказался у него в прицеле.
Он стоял там. Он встанет там.
Казалось, что Кель просто моргнул, и это случилось — он внезапно возник в круглом окошке телескопического прицела, окруженный нимбом расчётных поправок на ветер, показаний дальномеров и метеорологических данных.
Сколько прошло времени, как долго пришлось ждать… Ничто уже не имело значения.
Гор Луперкаль, падший сын Императора, повелитель этого корабля. У Эристида не находилось слов, чтобы описать представшее перед ним титаническое создание, грандиозную личность, сама суть которой словно излучалась в пространство и касалась ассасина, проникая сквозь окуляр прицела и угрожая поглотить Келя.
Как такое возможно? На мгновение Эристид утратил волю, и, будь проклята его слабость, воистину усомнился — впервые за все те годы, что совершал убийства во имя круга Виндикар.
Впрочем, те времена казались весьма далекими, а то, что происходило здесь и сейчас — невероятно близким, реальным, и очень, очень ярким.
Гор стоял, изучая труп Литэ, низложенный к его ногам. Магистр войны, гигантское создание в человеческом облике, сотворенное из железа и брони, кивал, словно подобное зрелище не стало для него неожиданностью. Он рассматривал буквы своего почётного прозвания, вырезанные в мертвой плоти. Он держал кончиками большого и указательного пальцев латной перчатки маленькую золотую вещицу.
Оружие Келя сообщило ему, что готово к выстрелу, прицел, пройдя пару последних делений по круговой шкале, закончил наведение, и глаз магистра войны заполнил изображение. Эристид понимал, что винтовка трясется у него в руках, но стабилизаторы «Экзитуса» вносили необходимые поправки.
Кель сделал вдох и выдохнул лишь наполовину.
Гор повернулся и посмотрел прямо на него.
Воля ассасина рассыпалась прахом, и он бросился бежать — но лишь в мире собственных измученных мыслей. Здесь, в царстве плоти, Эристид завершил деяние благодаря одной только мышечной памяти, и, наконец, нажал на спусковой крючок.
Магистр войны с улыбкой поймал пулю в воздухе, аккуратно, словно бабочку, севшую ему на ладонь.
совершенный
преходящий
казнить
бессмертный
ясность
верный
раскол
покарать
жертва
жалость
истина

Шёпоты превратились в рёв — вопящий, бессловесный ураган, терзавший уши Келя, и ассасин вскочил на ноги, охваченный головокружением. Воздух сгустился, обрел вязкость, и Эристид двигался в нём, словно под водой, отталкиваемый призрачной силой и уплотняющимися потоками времени. Остатки плаща, теперь больше похожего на куколь, сорвались с плеч и унеслись в бездну за железным обрывом. Ассасин потерял винтовку — лёгкое оружие внезапно оказалось неподъемным грузом для его изрезанных рук и с лязгом упало на палубу. Металлические отзвуки падения вдруг стихли, вытесненные клубами дыма.
Грязно-янтарный свет озарил укрытие и мостик, временно ослепив Келя. Источник сияния притягивал взгляд ассасина, словно гравитация — к поверхности планеты.
Всё казалось золотым — куски металлолома, ржавое железо, — всё сверкало, отражая расширяющуюся пелену света. Слишком поздно Эристид осознал, что видел в отравленных снах не латунную террасу.
Это происходит здесь. Это всегда происходило здесь!
Нечто исполинское возникло за спиной Келя, свет угас, и ассасин обернулся, накрытый громадной тенью.
Он стоял там. Он встанет там.
Величественное и пагубное создание, окутанное тьмой, но при этом блистательное и светоносное. Эристид смотрел в лицо, которое ни один скульптор не мог и надеяться передать со всей точностью — некогда красивое, но теперь окропленное жестокостью. С лязгом разжался гигантский коготь, и одно из адамантиевых лезвий поднялось, указывая острием на ассасина.
— Ты — Эристид Кель, — произнес Гор. — Ты должен быть мертв.
Магистр войны уронил себе под ноги пулю, выпущенную из винтовки.
— Зачем ты здесь, ассасин?
— Чтобы убить чудовище, — сумел выдавить Кель.
— Как и я, — прогремел магистр войны, и безрадостная тень мелькнула по его лицу. Луперкаль стоял в кольце легионеров, великолепных в броне, украшенной тайными рунами и ужасающими амулетами. Никто из них не двигался, не доставал оружие. Воины расступились, чтобы их господин мог исполнить задуманное.
Гор шагнул вперед, походя раскалывая упавшую винтовку надвое тяжелым керамитовым сабатоном.
— Не ошибись на сей раз. Перед тобой я.
Ассасин сухо кивнул, вспомнив воина, убитого им на Дагонете. Люк Седирэ, капитан 13-й роты Сынов Гора. О, как сильно Эристид был уверен, что его цель — сам магистр войны, как он жаждал оборвать жизнь сына Императора и одним выстрелом покончить с восстанием, так же, как делал это на сотне других миров. Но эта война оказалась иного рода, а Кель выставил себя дураком, решив, что она не отличается от прочих.
Гор поманил его когтем.
— Сделай же это, смертный. Используй последний шанс покончить со мной, — примарх откинул голову, выставляя напоказ незащищенный участок горла. — Вот, я тебе подсоблю.
— Как… — Эристид с невероятным усилием выдавливал каждое слово. — Как ты узнал мое имя?
— Многие голоса шепчут мне, — улыбнулся полубог. — И я запоминаю имена всех, кто пытался остановить мое сердце. Это позволяет оставаться… скромным.
Ладонь Келя опустилась к бедру, коснулась рукояти висевшего там пистолета. Рефлекторное действие — ассасин понимал, что попытка довести деяние до конца окажется бесплодной. Вместе с тем, он не мог остановиться, словно превратился в актера на сцене, обязанного целиком исполнить свою роль в пьесе, которую не в силах был изменить.
— Я видел тебя, — с трудом произнес Эристид. — Когда яд был во мне… Я видел нечто…
Он потряс головой.
— Не понимаю, как…
— Этот корабль принадлежит мне, ассасин. Железом и костьми, душой и телом, — Гор раскрыл поднятый коготь. — Я знаю обо всем, что происходит здесь. «Дух» говорит со мной, и я вижу всеми его глазами.
Змеи. Кель вновь увидел их мысленным взором, ощутил жгучую боль укусов по всему телу и содрогнулся.
— Кровь призвала меня, — магистр войны слегка кивнул в сторону далекой террасы, где всё ещё лежал труп Литэ. — И я пришел к тебе, человечек — подумай, как редко случается такое. Я пришел к тебе. Теперь можно покончить со всем этим.
Эристид Кель медленно вытащил пистолет.
— Из-за тебя я потерял всё, что было дорого мне.
— Не так, — Гор чуть покачал головой, не обращая внимания на «Экзитус». — Не я направил тебя сюда. Не я заставил тебя рискнуть всем ради обреченной на провал миссии. Гибель Терры и моего отца неизбежны, Кель — ты понимаешь это, не так ли? Возможно, осознал только сейчас, в самом конце? Он отправил тебя, послал на смерть, и ради чего?
На мгновение показалось, что магистр войны действительно сочувствует столь бессмысленной растрате жизней.
Келю хотелось вопить от безысходности, в его груди внезапно вспыхнуло пламя чувств, пробужденных словами великого воина. Гор коснулся истины, погребенной глубоко в сердце Эристида, и тот, ошеломленный, сдерживал её, не позволяя вырваться наружу в крике. Но примарх, взглянув на ассасина, увидел правду — так, словно тело виндикара было прозрачным, как стекло.
— Сигиллит, этот ничтожный подлец на службе моего отца, направил твой карательный отряд, и ещё несколько после него. Ассасины — орудия слабых. Неужели ты такой же, как и он, Эристид Кель?
Потеряв самообладание, ассасин завопил, что было мочи. Используя последние крохи жизненной энергии, чтобы поднять пистолет, Кель нажимал и нажимал на спусковой крючок, посылая веер разрывных зарядов «Инфернус» в грудь магистра войны. Отвернувшись, Гор прикрыл лицо латной перчаткой, но не сделал ничего более.
Примарх выстоял под кратким, ревущим огненным вихрем, и, когда свирепое пламя угасло, на броне не осталось и мельчайшего следа от жарких поцелуев «Экзитуса».
Сердце Эристида упало в ожидании смерти.
Гор направился к нему, а воины полубога так и не шевельнули ни единым мускулом, чтобы отомстить за нападение на их сеньора. С поразительной мягкостью магистр войны забрал опустевшее оружие из руки Келя и склонился над ассасином.
— Теперь ты видишь?
— Вижу, — с усилием произнес Эристид, глотая слёзы. Я сломлен, сказал он себе. Бесполезен и побеждён. — Молю вас, господин, сделайте это быстро.
В своей просьбе Кель услышал эхо слов несчастного Литэ.
Но смертельного удара не последовало, и, подняв взгляд, Кель увидел, что Гор внимательно наблюдает за ним.
— Знаешь, что ты такое? — спросил магистр войны. — Задумывался ли когда-нибудь, сколько нитей возможных будущих проходят сквозь тебя? Подумай, человек. Подумай, сколько судеб ты изменил своим оружием. Такие деяния обладают собственной силой.
Холодный металлический коготь коснулся груди Эристида.
— В этом и ином мирах ты обвит цепями событий, уделов, окружающих тебя. Миллионы жизней изменились вслед за попаданиями твоих смертоносных пуль. Таков оставленный тобою след, ассасин, хотя тебе и не суждено увидеть его.
Кель сморгнул слёзы.
— Чего… Чего вы хотите от меня?
Гор изучающе посмотрел на него.
— Скажи, чего ты хочешь.
Прежде Эристид мог бы сказать, что желает положить конец мучениям, пугающим вопросам о собственном безумии, избавиться от расколовшихся воспоминаний. Но теперь ассасин понимал, что спасения нет, что он сломан, и никто не соберет его обратно. Оставался лишь один способ найти покой.
— Хочу вновь обрести ясность, — Кель посмотрел на пистолет, кажущийся маленьким, почти игрушечным в руке Гора. — Стать оружием, холодным и точным, словно машина.
Произнесенные им слова принесли освобождение и огласили предательство.
— Я исполню просьбу, — ответил примарх и взглянул на отобранный «Экзитус». — Это тебе не понадобится, я прослежу, чтобы ты получил в награду нечто лучшее.
Легким движением запястья Гор выбросил пистолет и поманил Келя к себе.
— Дай мне руку, убийца.
Эристид протянул распоротую ладонь, и магистр войны принял её. Ледяное острие длинного когтя, опустившись, вырезало на покрытой шрамами коже символ, сочащийся исступленной болью. Медленно и мучительно Гор выводил тайный восьмиконечный знак, виденный ассасином на стенах «Мстительного духа». Кель чувствовал, как метка погружается в него, отдаваясь в теле, отражаясь в плоти и костях, воспроизводясь, словно вирус — Эристида изменяли способами, лежащими за гранью его понимания.
Жгучая, рвущая душу боль едва не остановила сердце, но затем милосердно схлынула. Ассасин тяжело дышал, глубоко и часто хватая воздух быстрыми, хриплыми вдохами.
— А теперь, — сказал Гор, выпуская его и делая шаг назад, — мы поглядим, на что способно это оружие.
Посмотрев на собственную руку, Кель увидел в ней нечто чужеродное и зловещее, нечто греховное.
Пистолет, созданный из стекла, крови и ненависти.

Если ты усомнишься, взгляни на свое оружие и узри слова, начертанные на нем. Знай их и знай, что ты прав. Абсолютная истина никогда не изменится.
«Цель оправдывает средства».

Крис Райт
ВЕРНОСТЬ

Каждый день он просыпался с мыслью о том, что снова находится на Просперо.
В начале каждого суточного цикла в каюте раздавался звон, вырывая его из сна. И тогда, лежа в темноте, он на миг ощущал вкус кристаллической пыли. Он смотрел вверх, ожидая увидеть несущиеся темно-серые облака и зигзаги молний.
Затем вспыхивали люмены каюты, и он видел раскрашенные стены, оружейные стойки, пустые курильницы.
Он никогда не пользовался ими, несмотря на то, что через регулярные промежутки времени слуги приносили ему новые бутылочки с маслом. Он не знал, как правильно зажигать их.
«Буря мечей» была флагманом другого Легиона. На ней все — запахи, звуки, аромат воздуха и тысячи обычаев — было незнакомым. Он прежде никогда не бывал на корабле Белых Шрамов. И не знал никого, кому приходилось.
Его хозяева были заботливыми. Похоже, они больше знали об особенностях его Легиона, чем он об их, что немного раздражало. Но он быстро учился. Он изучал их так же внимательно, как и они его. В тех случаях, когда считал применение своих умений ненавязчивым или же полагал, что оно пройдет незамеченным, он пользовался ими, осторожно приоткрывая пути прошлого и будущего. Это помогало ему больше понять.
В последние дни пребывания на Просперо такая практика стала опасной, так как притягивала к нему оставшихся на планете призраков. Поэтому он научился соотносить применение талантов с возможным риском. Избавиться от этой связи было непросто, особенно, когда сны были такими реалистичными.
Но с течением времени, по мере того, как «Буря мечей» уходила в глубокий космос, удаляясь от мира иллюзий, становилось легче. Благодаря помощи отзывчивого Есугэя к нему постепенно возвращался вкус к жизни.
Он очнулся. Корвид Ревюэль Арвида из Четвертого братства вспомнил, кем он был и задумался над тем, кем мог стать.
Иногда, в мыслях, он по-прежнему бродил по стеклянной пыли Тизки, что-то разыскивая среди пепла.
Но в реальном мире он сбежал.

— Ты знал Аримана? — спросил Есугэй.
Арвида покачал головой.
— Мы несколько раз разговаривали.
— Мне кажется, он пользовался уважением. Я прав?
Для Арвиды вопросы были неудобными. XV Легион не относился к самым многочисленным, но все равно насчитывал в своих рядах десятки тысяч воинов. А Есугэй, видимо, считал, что корвид знал все о каждом братстве.
— Он был одним из немногих, к кому прислушивался примарх.
Есугэй сидел лицом к нему в белых одеждах провидца бури. Вокруг них были расставлены ярко горящие свечи, освещавшие длинные полосы бумаги, исписанные каллиграфическим почерком.
Арвида чувствовал сдержанную силу, заключенную в сидящем напротив воине. Она отличалась от его собственной, но, тем не менее, была могучей. Дары варпа были подобны акцентам — язык тот же, но произношение различное. Арвида догадывался, что Есугэй не обладал всем спектром возможностей, присущих Мастеру Храма, но ничего постыдного в этом не было. Силы провидца бури ощущались каким-то образом… скованными, словно он по собственной воле ограничивал использование энергии Великого Океана.
Для Арвиды это было странно. Впрочем, в свете произошедших событий, возможно просто благоразумно.
— Он мне нравился, — признался Есугэй. — Я надеялся, что…
— На планете окажется он, а не я?
Есугэй улыбнулся в ответ. Арвида смог оценить добрый нрав V Легиона. Есугэй при всей своей очевидной боевой мощи, вел себя непринужденно.
— Я рад, что один из вас выжил. Это удача.
И снова Арвида почувствовал укол беспокойства. Чего хочет от него Есугэй? Чего ожидает?
— Мы были разделены, — сказал провидец бури. — Как и все Легионы. Но избавились от испорченной крови в своих рядах. Нам необходимо начать все с начала. Этим занимается Хан. Перед тем, как вернуться на войну, мы будем очищены.
— Я слышал об этом.
С тех пор, как они покинули Просперо, флагман Легиона охватила бурная деятельность. Были созданы трибуналы и издан приказ: тем, кто отречется от Гора, будет даровано своего рода прощение — шанс послужить на передовой, атакуя захваченные врагом объекты.
Многие из этих заданий были практически самоубийством. Арвида счел, что в этом и заключался смысл.
— Когда я задумываюсь над этим, мне приходит в голову вот что, — произнес Есугэй. — Твой Легион погиб. Ты единственный оставшийся в живых. Мы понесли потери. Если у тебя есть желание служить, то мы примем тебя.
— Я из XV Легиона, — напомнил Арвида. — Я давал клятвы.
Есугэй кивнул.
— Понимаю. И не хочу принуждать тебя. Но подумай над этим — тебе здесь рады. Когда-то наши братства служили вместе с вашими. Нет ничего страшного в том, чтобы возобновить эту практику.
Арвида отвернулся и посмотрел на покрытые письменами ленты. Он оценил мастерство чернильно-черных завитков. Несомненно, это была работа самого Есугэя, и также, несомненно, в ней был скрыт определенный смысл. Возможно, сконцентрировавшись, корвид смог бы раскрыть его. Было время, когда подобная задача была для него тривиальной. Но сейчас, по-прежнему испытывая слабость после тяжелых испытаний, легионер Пятнадцатого понимал, что не справится так просто.
— Я знал, что не умру на Просперо, — сказал он, — но у меня не было видений о том, куда заведет меня судьба. Я по-прежнему слеп. Ты знаешь о зрении корвидов? Его сложно утратить.
— Оно вернется.
— Может быть. До того момента не проси меня о выборе.
— Конечно. Занимайся. Но подумай о моем предложении, хорошо? Мы можем снова обсудить его.
— Так и сделаем, — Арвиде захотелось сменить тему разговора. — Так что будет с теми, кто попал под трибунал? Всех ли простят?
— Хану решать. Он будет руководить судом. Некоторые знали больше остальных. Хасик… Не знаю. Это тяжело.
Арвида по-прежнему чувствовал в воинах Хана непроходящее замешательство. Многие из них говорили легионеру Тысячи Сынов, что гордятся согласием в своих рядах. Им было непросто думать о том, чтобы пролить кровь других Легионов. И почти немыслимо, что такое должно произойти внутри орду.
— А если они не отрекутся? — спросил Арвида.
— Некоторые так и поступят. Они дали цусан гараг. Клятву на крови. Она связывает их.
— Они не знали, чему поклялись.
Есугэй искоса взглянул на него, словно желая сказать «ты знаешь, что варп думает о жалости».
— Не имеет значения. Клятва дана. Им будет дан шанс, но они не воспользуются им.
— И что тогда?
— Хан освободит их. Вот и все.
«Освободит их». Фраза была на редкость смягченной.
— Мне кажется, это расточительно, — заметил Арвида.
— Это наши обычаи, — сказал Есугэй. — Пусть мы и несем оружие Единства и символы Империума, но в наших душах по-прежнему степи.
Задьин арга задумался.
— Думаю, станет хуже. Сейчас братства ожесточены, и мы не забудем давнюю свирепость.
Он взглянул на Арвиду.
— Ты мог бы помочь нам, — сказал Есугэй. — Я вижу в тебе таланты Аримана.
И вот снова. Провидец бури был, определенно, настойчив.
— Я подумаю об этом, — сказал Арвида, не глядя ему в глаза.

В своих снах он вернулся.
Они привыкли называть их осознанными сновидениями, отдавая себе отчет в ложности такого определения. Но это было только полуправдой. Часть легионера знала, что он оставался без сознания на «Буре мечей». Другая же, не по своей воле бродила среди руин, продолжая искать.
Арвида с самого начала пытался покинуть Тизку, верно считая, что сожженные варпом руины города станут пристанищем чудовищ. В поисках более чистого воздуха он несколько дней шел трудной дорогой из столицы в горы.
Но почему-то там стало только хуже. Среди голых холмов стояли подобно стражам тонкие стволы елей, заслоняя беззвездное небо. Воин видел с высоты панораму разрушений, и от ее бескрайности нельзя было скрыться. Неосвещенная территория Тизки тянулась к северному горизонту, напоминая громадный черный шрам на лике опустошения.
Воздух и здесь был грязным, даже когда буря сотрясала хрупкие останки деревьев. Арвида ощущал запах токсинов через вокс-решетку, зная, что они рано или поздно одолеют его организм. Ходьба утомила корвида, и это его встревожило: ничто не должно было изнурить космодесантника, не при его физиологии.
Порой Арвида, завывая от горя, проклинал Каллистона за то, что тот вернул его на Просперо. Он начал охотиться, гнаться за любым признаком врагов. Когда легионер вернулся в город, держась теней и выискивая цели, все, что он нашел — это пустое эхо. Он стал сомневаться во всем, что произошло после высадки на планету.
Вскоре пришли призраки. Каллистон был первым, нашептывая во тьме. Арвида видел его несколько раз — он стоял на вершинах отдельных башен, вырисовываясь на фоне ночного неба. Поначалу корвид пытался добраться до него. И сдался только после четвертой попытки, когда взобравшись по поверхности сгоревшего купола, нашел на вершине только густой слой пепла без единого отпечатка ног.
Другие призраки не были такими безобидными. Во тьме по-прежнему скользили рычащие с ненавистью духи убитых Волков. Из потревоженной земли поднимались забытые обитатели Просперо, охотясь на легионера. Их тела превратились в прозрачные оболочки, наполненные эфирной субстанцией. Он научился изгонять их, но применение силы все больше истощало его.
Арвида начал голодать. Сон и явь слились воедино. Он находил врагов не из плоти и крови, а всего лишь призраков и эманации.
И тогда, чтобы не сойти с ума, Арвида стал искать реликвии. Он не знал точно, что именно, какую-нибудь частицу старого светлого мира. Не оружие, но фрагмент чего-то более благородного. Библиотеки и хранилища сгорели, но он полагал, что даже Волки должны были оставить хоть что-то.
Долгое время он находил только прах. Воин приблизился к центру города, где все еще возвышалась громада разрушенной пирамиды Фотепа. Он чувствовал среди расколотых плит вспышки энергии. На некоторых обсерваториях сохранились медные купола, хоть и выжженные дочерна.
Арвида обошел каждую из них, отбрасывая барьеры, которые некогда закрывали доступ всем, кроме избранников культов. Он бродил среди терзаемых ветром груд обломков, глубоко погружая в них руки, роясь в слоях мусора.
В тот момент, когда его перчатки наконец-то задели глубоко засыпанный предмет с твердыми гранями, он очнулся.

Арвида открыл глаза и увидел, что люмены в каюте включены. Увидел оружейные стойки и курильницы. Возле кровати пульсировал мягкий свет — корвида снова вызывал Есугэй.
Легионер Тысячи Сынов поднялся, сбросив шерстяное одеяло на пол. Основное сердце учащенно билось.
Он поднял правую руку, которой задел предмет в своих снах. Повернул ее к свету — бледную кожу усыпали красные пятнышки. Глядя на руку, он снова почувствовал зуд, словно под кожей ползали насекомые.
Воин сжал кулак, и раздражение немного стихло. Он поднялся, покрутил плечами и размял руки.
— Ты готов? — спросил по связи Есугэй.
Арвида взглянул на свое отражение в зеркале над умывальником. Было ли покраснение под глазами вызвано усталостью? Или же сыпь и в самом деле так быстро распространялась?
— Готов, — подтвердил он и, одевшись, отправился в арсенал.

На тренировки Арвида надевал доспех. Несколько раз ремесленники V Легиона предлагали отправить багровую броню в кузни. Она была в плохом состоянии, и Белые Шрамы стремились обходиться с сыном Просперо, как с почетным гостем.
Арвида всегда отказывался. Его доспех сохранил ему жизнь, поэтому он сам заботился о нем. Максимум, на что он согласился — одолжил инструменты и слуг, все остальное — от основного обслуживания до постепенного удаления попавшей грязи — он делал сам.
Арвида был вооружен только коротким клинком в правой руке. Напротив стоял Есугэй с точно таким же оружием. Провидец бури тоже был в полном доспехе. Воины находились в просторной комнате с белыми стенами и полом из полированного рокрита, с зеркального потолка свисали многогранные люмены.
Это был уже третий спарринг между Арвидой и Есугэем. Белый Шрам легко выиграл предыдущие схватки, но разрыв сокращался. Арвида медленно покрутил клинком, описав вокруг себя широкую восьмерку.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил Есугэй, сохраняя идеальную неподвижность.
— Хорошо.
— Я мог бы отправить тебя на спарринг с любым воином Пятого Легиона.
— Знаю.
— Тогда почему я решил победить тебя лично?
Арвида улыбнулся. Легкие подначивания были частью процесса — Есугэй хотел разозлить его, заставить закипеть кровь.
— Ты хочешь понаблюдать.
Есугэй поднял меч — изогнутый клинок с единственным режущим лезвием, по всей длине которого были нанесены хорчинские руны. Оба оружия были обесточены, тем не менее, оставаясь смертоносными на короткой дистанции.
— Тогда начнем, — сказал Есугэй, принимая защитную позицию.
Арвида расслабился. Дело было не в настоящей проверке физического восстановления — оно завершилось. И не в испытании на владение оружием. Он знал, что задумал провидец бури и для чего. Странным образом это тронуло Арвиду.
Белый Шрам атаковал, начав с резкого выпада в грудь. Сын Магнуса ответил, заметив ложную медлительность движения и скорректировав парирующий удар. Сцепившиеся клинки на миг заскрежетали лезвиями, а затем разошлись.
Все дело было в движении. Несмотря на более крупные размеры, Есугэй был быстр и искусен. Среди Белых Шрамов не водились слабые фехтовальщики, и задьин арга пользовался своими умениями с воображением. Арвида, как и много раз до этого, был отброшен назад, отступая через пустую комнату в ливне искр.
Скорость увеличилась. Арвида держал прямой клинок обеими руками, вращая его перед собой сверкающей защитным кругом. Легионер Пятнадцатого ничего не пропускал. Каждый удар встречался с блоком, и защита оставалась прочной.
Но Есугэй проверял не фехтовальное мастерство.
Провидец бури не сбавлял темп, меняя угол атак. Он безостановочно прощупывал защиту, метя в слабые места Арвиды. Одним из них был правый наплечник, поврежденный на Просперо, из-за чего плохо стыковался с брассаром. Оба воина знали, что выполненный с идеальной точностью укол в него нанес бы глубокую рану. Поэтому наплечник стал центром притяжения дуэли, ее краеугольным камнем, вокруг которого действовали легионеры.
В конце концов, все решила ошибка. Арвида был оттеснен серией стремительный рубящих ударов крест-накрест и понял, что прижат к стене. Он контратаковал, пытаясь изменить ход схватки и отвоевать пространство. Его левая нога поскользнулась всего на сантиметр, но это была та минимальная ошибка, которая решала исход подобных дуэлей.
Арвида инстинктивно понял, что поврежденный наплечник открыт. Его разум за миллисекунды осознал опасность, и воин напрягся, чтобы блокировать неминуемую атаку.
Но затем он впервые за несколько месяцев увидел это. Контур тела Есугэя распался на фрагменты, и блеклый образ руки с мечом мелькнул с другого направления, в стороне от наплечника, чтобы нанести удар в развернувшегося оппонента.
Это был всего лишь миг ока времени, но его хватило — в вихре финтов, уклонов и обманных движений Арвида узрел будущее.
Поэтому он не стал защищать открытый наплечник, но направил клинок прямо в нагрудник Есугэя. Рука провидца бури ушла именно туда, где находился призрачный образ, позволив мечу Арвиды пройти мимо нее. Прямой клинок глубоко вонзился в золотое украшение в виде головы дракона, находившееся сразу под горжетом Есугэя.
Оба застыли. Направленное вверх острие меча Арвиды оказалось под подбородком провидца бури.
Белый Шрам тихо рассмеялся и опустил оружие.
— Ты видел! — радостно произнес он. — Я чувствую, что у тебя получается.
Арвида отступил. Вопреки себе, он не смог сказать, что недоволен. Зрение корвида вернулось.
— Это был всего лишь проблеск.
Есугэй хлопнул его по плечу.
— Но ты знаешь, что оно вернется.
— Возможно. Для старого шамана ты хорошо сражался.
Есугэй засмеялся и отступил, снова подняв клинок и принимая боевую стойку.
— Тогда, повторим, — сказал он.

Поединки продолжались еще шесть часов, прежде чем Есугэй позволил ему отдохнуть. К тому времени Арвида был выжат как лимон, физически и морально. Он, прихрамывая, вышел из комнаты, чувствуя жжение старых ран и вернувшееся утомление.
Его сопровождал Есугэй. Арвиде было приятно отметить, что провидец бури, по крайней мере, тяжело дышал, выходит, больно было не только ему.
— Сколько раз? — спросил Есугэй, следом за Арвидой выйдя в широкий коридор.
Тот пожал плечами.
— Может быть трижды. Это были всего лишь обрывки.
— Но это начало.
Они шли по длинному коридору. Мимо сновали сервы в белых куртках, спеша по своим заданиям. Все отдавали честь — Есугэю с радостью, Арвиде с настороженным любопытством. Как обычно, «Буря мечей» кипела движением и энергией, как огромный, приготовившийся к броску зверь.
— Ты так и не сказал мне, куда направляется флот, — заметил Арвида.
— Еще не решено, — ответил Есугэй. — Легион пока не готов, поэтому мы скрываемся. Но это ненадолго. Хан начнет поиск врага, и тогда орду будет созвана.
— Враг найдет вас, если вы не поторопитесь.
— Он знает, — сказал Есугэй.
Пространство вокруг начало расширяться. Воины направлялись к более оживленным районам флагмана. От света огромных люменов-люстр золото и мрамор коридора мерцали. Легионеры вошли в длинное помещение с зеркалами, над которыми висели десятиметровые, покрытые письменами свитки. Арвида начал понимать, что означали некоторые тексты, даже если не мог их перевести. Одни были записями о выигранных битвах, другие списками воинов Легиона, судя по всему погибших в ходе Великого крестового похода. Некоторые из самых больших и важных свитков, видимо, были со стихами. Арвида догадался об этом по формату текста и декоративным рамкам.
Из дальнего конца зала навстречу шагало отделение Белых Шрамов. На удивление они были в шлемах и с обнаженными клинками.
Есугэй увидел их, и на его покрытом шрамами лице промелькнула тревога. Секунду спустя Арвида понял почему.
В центре отряда шел легионер. В отличие от остальных на нем не было доспеха, только белая рубашка. Кисти были скованы адамантиевыми оковами, а на шею был надет своего рода ошейник. На рубашке красной краской была нанесена руна.
Есугэй и Арвида отошли в сторону, пропуская группу воинов. Конвоируемый легионер ни на кого не взглянул. Он молча смотрел перед собой, гордо выпрямив плечи.
Арвида не мог оторвать глаз от лица Белого Шрама. У него было необычное выражение — подавленное, изнуренное, но все же дерзкое. На нем не отражалась ни жалость к себе, ни страх, только суровая уверенность, словно его тело больше не принадлежало ему, и он плыл по течениям судьбы.
Ни один из сынов Просперо никогда не выглядел вот так. У отпрысков Магнуса был иной нрав, вера в то, что любую ситуацию можно преодолеть при помощи мудрости, а в случае возникновения конфликта законы разума превалируют над законами людей.
«Мы были благоразумным народом, — подумал Арвида. — И никогда не были фанатиками. Но, несмотря на это, на нас обрушили ярость вселенной.
— Трибуналы? — спросил Арвида, как только группа исчезла из виду.
Есугэй кивнул.
— Я знал его.
— Что будет дальше?
Есугэй промолчал и направился дальше. Они молча шли до самых покоев провидца бури.
Зайдя внутрь, Есугэй подошел к окованному железом сундуку и вынул сверток. Он был большим и тяжелым, легионеру пришлось держать его обеими руками.
— Это был первый день, — сказал он, вручая предмет Арвиде. — Первый день возвращения твоего зрения. С этого момента ты будешь восстанавливаться.
Арвида взял сверток и развернул его. Под тканью оказался наплечник, недавно выкованный и выкрашенный в ослепительно-белый цвет с багровой оправой. Арвида никогда прежде не встречал изображенный на броне символ: извивающаяся звезда Просперо поверх разряда молнии Ханов.
— Его сделали по моему приказу, — сказал Есугэй. — Твой наплечник — твоя слабость.
Арвида поднял его, покрутив на свету. Наплечник был отлично сработан, как и любое воинское снаряжение Легиона. Символы были искусно выведены в свободном чогорийском стиле и окольцованы безукоризненными надписями на хорчине.
Подарок был великолепен. Арвида уже знал, что он идеально подойдет к его доспеху, дополняя защитную оболочку и возвращая воину ощущение цельности. Причин недовольства в его полезности не могло быть.
— Что ты думаешь? — спросил Есугэй.
Арвида внимательно рассмотрел наплечник. Это был прекрасный жест со стороны одного Легиона по отношению к другому. Сыну Магнуса не нужно было спрашивать, сколько усилий было вложено в его создание — качество говорило само за себя.
Он встретился с выжидательным взглядом Есугэя. Провидец бури с нетерпением смотрел на Арвиду, мысли Есугэя были написаны у него на лице.
«Новый Ариман, — подумал Арвида. — Новая ось для замены прежней»
Он накинул ткань на наплечник, закрыв комбинированный символ Легиона.
— Понадобится время, чтобы привыкнуть к нему, — вполне искренне сказал корвид.

Поначалу, все, что он находил среди развалин, было бесполезным. Несколько обгоревших и расплавленных безделушек. Он сомневался, что Волки чем-то поживились — устроенное им опустошение было слишком основательным, и к тому же они не были грабителями, только убийцами.
Не было ни восхода, ни заката, только сплошная завеса тьмы, которую тревожил только тихий шепот призраков. Когда тело легионера ослабло, ему стало сложно различать, что было настоящим, а что воображаемым. Его чувство будущего истощилось, а использование сил культа причиняло боль.
Корвид продолжал поиски осколков прошлого. Это стало для него навязчивой идеей, и он двигался дальше, роясь в каждой библиотеке и архиве, пока от усталости у него не покраснели глаза и не стали дрожать пальцы.
Он не мог приблизиться к центру старого города. Тот был заполнен роями призраков психонойен, и на место каждого изгнанного огнем прибывало пятеро. Они что-то защищали или же просто парили вокруг руин. Но какой бы ни была причина, у Арвиды больше не было сил прорываться через их кордон.
Воин обратил свое внимание на меньшие шпили. Большинство были пустыми остовами, подобно сваленным ураганом деревьям. Строения были разрушены зажигательными снарядами, а затем опустошены рыскающими в поисках добычи пехотными подразделениями. Однако один шпиль, расположенный дальше от наполненной призраками площади Оккуллюм, оказался частично целым.
Арвида поднялся по длинной винтовой лестнице на вершину и вошел в круглую, открытую стихиям комнату. Ее разрушенные стены напоминали сломанные ребра. Казалось, к ней притягивало молнию, и та серебристой сетью извивалась вокруг зазубренной вершины шпиля.
Легионер Тысячи Сынов прошел мимо сломанного стола, обрывков пергамента, треснутых и обезглавленных статуй, разворошил груду мусора, под которой обнажился искусно выложенный плитками пол. Арвида увидел мерцающие во вспышках света эмблемы. Здесь были стилизованные змеи, и повсеместно распространенное око знаний, и символы Исчислений, и эзотерические образы с дюжин миров, культовое происхождение которых прослеживалось до самой Терры.
Он смахнул пыль с каменной дверной перемычки, обнажив вырезанную на ней эмблему его ордена — голову ворона. И тут же вспомнил, каким было это место, освещенное пламенем свечей и пахнущее кожаными переплетами.
Библиотека Аримана.
Он посещал ее только дважды, и только раз в присутствии хозяина. Азек Ариман был главой своей культ-дисциплины, но не военным командиром Арвиды, поэтому они не общались слишком тесно. Ревюэль вспомнил дружелюбное и приятное лицо, светящееся умом и жаждой чудес.
Видимо, Ариман был мертв, как и Амон и Хатхор Маат и все остальные. Однако он не видел их призраков. Интересно, почему?
Как и повсюду в Тизке, кристаллическая пыль лежала здесь кучами. Воин разворошил ее, наблюдая за тем, как черные песчинки прилипают к перчаткам. При этом его правый наплечник снова щелкнул — замок брони сломался, и при каждом движении щель все больше увеличивалась.
Арвида старательно прочесывал останки библиотеки, но через час или около того начал терять надежду. Нашлись несколько знакомых кусочков и фрагментов, но ничего подходящего. За дырявыми стенами зала усиливался горячий и резкий ветер.
Легионер Тысячи Сынов собрался вернуться, когда его шарящая рука наткнулась на предмет, засыпанный пеплом. Он ощущался необычно теплым, словно нагревался источником энергии, но когда воин поднял его, то понял, что это невозможно.
Это была маленькая коробка, потертая и поцарапанная, с остатками ленточки, прицепленной к стыку створок. Укрыв находку в ладони, Арвида осторожно открыл ее. На него смотрела выцветшая картинка — дама с измазанным лицом и королевским скипетром в руке.
Работать в перчатках было сложно, поэтому Арвида подошел к столу и осторожно высыпал содержимое на очищенную поверхность. Им оказалась колода карт. Прикрывая их от ветра, он пробежался глазами по изображенным на них картинкам. Большинство из них он не узнал, но некоторые были смутно знакомы. Изображения были грубыми, цвета со временем поблекли, но расположение и очертания наводили на мысли.
«Почему они? — подумал он. — Из всех сокровищ и богатств, почему карты?»
Несомненно, это была одна из безделиц Аримана. Колода для гадания, отмеченная толикой мудрости варпа или же вероятно просто очень старая. В свое время у Арвиды были подобные вещи, и он всегда считал их посредственными помощниками для прорицания. Намного лучше слушать Великий Океан напрямую, погружаясь в саму сущность эмпиреев.
— Они не твои, — раздался голос из-за его спины.
Арвида резко развернулся, сжав в руке карты, чтобы не дать их вырвать. Другой рукой он уже выхватил болтер.
Перед ним стоял космодесантник с обнаженным лицом. Он был легионером Белых Шрамов, одним из загадочных дикарей Джагатая. У воина было такое же странное, подавленное выражение лица, как и на борту «Бури мечей».
Именно в этот момент Арвида понял, что снова спит, и даже материальные вещи вокруг него были воспоминаниями, а призраки в ветре — воспоминаниями воспоминаний.
— Я последний, — ответил Арвида, повесив болтер и снова собирая карты. — Они такие же мои, как и любого.
— Этот мир проклят, — сказал безымянный Белый Шрам. — Уходи отсюда. Ничего хорошего здесь нет.
Арвида почувствовал, как при движении рук щелкнул поврежденный наплечник.
— Уйти? Это твой совет. Ты нелюбопытен, как и большинство из вас.
— Положи их на место.
Арвида рассмеялся, хотя из-за этого в пересохшем горле вспыхнула боль.
— Какое это имеет значение? Я умру здесь. Так позволь мне оставить перед смертью последнее напоминание о прошлом.
— Ты не умрешь здесь.
Арвида остановился. Конечно же, не умрет. Он всегда это знал, даже в самые тяжелые минуты. Зачем вообще он об этом сказал?
Корвид снова взглянул на Белого Шрама, собираясь спросить, зачем он тут и что предвещает, но от того с гнетущей предсказуемостью не осталось ни следа. Вокруг руин библиотеки кружил резкий ветер, поднимая верхние слои пыли небольшими вихрями.
Арвида поднял маленькую коробку, закрыл ее и спрятал на поясе.
— Последнее напоминание, — сказал он себе, направляясь к лестнице.

— Ты должен позволить мне присутствовать на нем, — сказал Арвида.
— Тебе не разрешат, — ответил Есугэй.
— Почему?
— Это касается только Легиона.
— Но я из Легиона, — возразил Арвида, демонстративно повернув плечо, чтобы показать комбинированный символ на наплечнике. — Если, конечно, ты все еще хочешь этого.
Есугэй улыбнулся, распознав ловушку, в которую сам себя загнал. После этого он ушел, и некоторое время отсутствовал, несомненно, предоставляя заверения там, где это было необходимо.
Два дня спустя он вернулся. К тому времени зрение Арвиды было почти таким острым, как и до разорения Просперо, и он почувствовал приход провидца бури за несколько минут до того, как это случилось.
— Пора, — заявил Есугэй. Он был в белом церемониальном одеянии, вышитом плотными, золоченными строками на хорчине. В свете люменов сияла наголо выбритая голова, и был отчетливо виден каждый шрам и татуировка. Арвида был без шлема, но в доспехе, прибыв сразу после изнурительного тренировочного боя с автоматами клетки. На правом наплечнике, который уже доказал свою пользу и спас его от новых ран, был изображен символ звезды и молнии.
— Выходит, мне разрешили? — спросил Арвида, набросив плащ поверх боевого доспеха.
— Хан постановил, — сказал Есугэй. — Он признателен тебе.
Арвида вышел вслед за Есугэем.
— Мне нужно подготовиться?
— Просто смотри, раз ты этого хочешь. Подожди, ты что, ранен?
Арвида чуть повернулся, пряча на шее сыпь, которая продолжала увеличиваться. Она не была настоящей раной, хоть и сильно чесалась. То же касалось и рук.
— Пустяк, — ответил легионер Тысячи Сынов. — Пошли.
Они шли долго, следуя через части корабля, которые Арвида прежде не видел. Постепенно сервов становилось все меньше, пока, наконец, не остались только братья-космодесантники. Белые Шрамы носили одинаковую с Есугэем одежду. У некоторых под ней были доспехи, но большинство обходились без них.
Легионеры собрались в аудиториуме, расположенном в верхней части командного узла «Бури мечей». Из мраморной платформы, отмеченной символом Легиона, поднимался полукруг сидений. За ними висели боевые знамена, многие обгорели по краям или же были усеяны обуглившимися отверстиями от болтов. Арвида изучил штандарты. Его хорчин по-прежнему был на начальном уровне, но он знал достаточно букв, чтобы прочесть названия планет: Наамани, Вахд Джиен, Магала, Эйликсо, Улланор, Чондакс.
Несколько сотен воинов заняли свои места. Арвида вместе с Есугэем сел в верхних рядах. На мраморной площадке лицом друг к другу стояли две пустые и задрапированные цветами Легиона трибуны. Как только все уселись, двери аудиториума с лязгом закрылись. Искусственное освещение сменил желтый свет пламени, пылавшим в бронзовых чашах.
Наступила тишина, нарушаемая только треском углей. Все воины молчали. Атмосфера стала напряженной.
После показавшегося долгим ожидания в задней стене открылись двойные двери. К одной из трибун подвели воина, которого раньше видел Арвида: в реальном мире и в своих снах.
В этот раз легионер был без оков. Его плечи были так же расправлены, а выражение лица по-прежнему непреклонно гордым.
«Гордыня всегда было нашей слабостью, — подумал Арвида. — Она коснулась каждого, но более остальных Магнуса».
Осужденный воин встал за трибуну, и охрана ушла.
Несколько мгновений спустя двери вновь открылись, и один из восемнадцати самых смертоносных существ галактики занял своем место за второй трибуной.
Примарх был одет в традиционном, как догадался Арвида, для его родного мира стиле — короткая кожаная куртка, плащ на меху, вышитый золотом халат и сапоги для верховой езды с металлическими носками. С плеч свисали раскрашенные свитки, а за широкий пояс с бронзовой пряжкой были заткнуты усыпанные драгоценностями кривые ножны.
Голова была обнажена, исключая обвивавший лоб узкий золотой обод. Длинные волосы были собраны в чуб, открывая суровое худое лицо с задубелой от солнца кожей. Примарх держался с непринужденностью степного воина, хотя утонченное достоинство в его облике говорило о более высоком происхождении.
Хан. Каган. Боевой Ястреб.
Казалось, он занимал больше пространства, чем должен был, словно его душа слишком сильно давила на физическую оболочку. Арвида видел, как он сражался на Просперо с Повелителем Смерти Мортарионом. Это была самая совершенная демонстрация фехтовального мастерства, которую легионер Тысячи Сынов когда-либо видел. Даже отсутствие великолепного доспеха и прозаичная обстановка судебного процесса не могли приглушить исходящее от примарха ощущение угрозы.
В Хане не было ничего лишнего. Он был таким же чистым и стихийным, как пламя, силой вечности, выпущенной во вселенную ничтожных душ.
Примарх не смотрел на собравшихся воинов. Его выражение почти ничего не выражало, за исключением едва уловимого отвращения, вызванного тем, что он вынужден делать.
— Итак, — произнес Хан, и его величественный голос разнесся по залу подобно тихому, угрожающему рыку тигра. — Давайте начнем.

Трибунал проводился на хорчине. Арвида и Есугэй знали, что так будет, и поэтому приготовились. Когда участники говорили, Есугэй переводил на готик, и слова появились в разуме Арвиды, словно сами говорящие помещали их туда. Тем не менее, процесс не был полностью пассивным, так как Арвида использовал собственное чувство будущего, чтобы уловить оттенки и интонации оригинального произношения. Результатом стала своего рода смешанная мыслеречь, почти неотличимая от процесса слушания.
Арвиду все это утомляло, но он предпочел постоянно слышать шепот Есугэя. Кроме того, корвид полагал, что провидец бури использовал мыслеречь, чтобы проверить, насколько быстро восстанавливаются когнитивные способности Арвиды.
— Назови свое имя, — сказал Хан, хотя Арвида по его губам прочитал иные слоформы.
— Меня зовут Орзун из братства Крючковатого Клинка.
Осужденный воин смотрел прямо на примарха, без страха и дерзости. Различие в них было заметным, впрочем, как и сходство.
— Назови свое преступление.
— Я прислушался ко лжи слуг магистра войны и присоединился к тем, кто замышлял разрушить Легион. Меня склонил нойон-хан Хасик. Я убил братьев орду во время нападения на фрегат «Гамализ», когда нам оказали сопротивление и сдался только, когда мы узнали, что нойон-хан свергнут, а Каган вернулся.
Твердый, как сталь взгляд Хана ни разу не дрогнул, словно примарх знал: достаточно ему чуть смягчиться и вернутся сомнения, которые подорвали решимость Легиона.
— И кому ты верен сейчас?
— Кагану, орду Джагатая и Империуму Человечества. Из-за гордыни и глупости я сбился с пути.
— По какой причине?
— Мне сказали, что Император покинул Великий крестовый поход ради ксеносов. Я верил, что недовольство магистра войны было справедливым. Что вы и он — братья по оружию, и наши действия помогут вам заключить союз.
— Ты не стремился к дарам якши или задьин арга?
Орзун яростно затряс головой.
— Нет. Я — воин, мастер гуань дао. Единственным моим желанием было видеть, как Каган и магистр войны сражаются бок о бок.
— Другие совершили то же, что и ты. Так как их намерения были чисты, а преступления не тяжки, им позволено вернуться на службу. Они стали сагьяр мазан и понесли возмездие врагу. Если они выживут, то вернутся в Легион, а их преступления будут забыты. Я изучил твое дело Орзун из братства Крючковатого Клинка. Если ты пожелаешь, то можешь принять этот путь.
— К сожалению, не могу, Каган.
Лицо Хана оставалось непроницаемым, словно подготовленное к неминуемому горькому ответу.
— Назови мне причину.
— Я дал клятву на крови.
По аудиториуму пробежался приглушенный шум голосов. Выходит, Орзун был одним из них.
— Ты выбираешь смерть, когда предложена жизнь, — подытожил Хан.
— Я поклялся на Пути Небес и призвал вечную пустоту забрать меня и поглотить мою душу, если отрекусь от своей клятвы. Я исполнил обряд цусан гараг и связал себя законом вселенной. Выбор был ошибочным, но клятва неизменна, как и судьба клятвопреступника. Так было с тех самых пор, как мы ступали по бесконечным лугам.
— Эта война — иная. Более великие воины, чем ты уже доказали вероломность.
— Тогда пустота проклянет и их.
— Я могу освободить тебя. Я Каган, творец закона. Тебе нет необходимости идти на это.
Впервые лицо Орзуна дрогнуло. Он посмотрел на окружавших его воинов, затем на эмблему Легиона, и, наконец, снова на примарха.
— Я дал клятву, — сказал легионер. — Ее нельзя взять назад. Даже вам это не дано, повелитель.
Хан несколько секунд смотрел в глаза воину, выискивая в нем малейший шанс на отречение.
— Ты поступил глупо, Орзун, — сказал он. — Даже если бы я связал свою судьбу с братом, то никогда бы не позволил, чтобы этот обет сохранил силу. Клятва на крови священна, она дается в присутствии задьин арга для разрешения вопросов вендетты. Ты позволил обмануть себя, превратить клятву в жалкую насмешку. Ты погубил себя в тот самый момент, когда я крайне нуждаюсь в воинах.
Орзун оставался непреклонным, пока говорил его господин. Он знал об этом, как и все присутствующие в зале. Слова примарха не изменили бы его решения.
— Я в последний раз спрашиваю тебя, — обратился Хан. — Откажешься ли ты от клятвы?
Орзун ответил немедленно.
— Я бы сражался с вами до самых врат Терры, повелитель. Я бы погиб там с улыбкой на устах. Но я не уподоблюсь тем, кто погубил меня. Я не буду лгать ни человеку, ни старым богам, и не нарушу клятву. Я больше не заслуживаю данной мне жизни.
— Тогда ты знаешь, что необходимо сделать, — сказал Хан, извлекая меч.
Он спустился с трибуны и подошел к Орзуну.
Воин напрягся, но оставался неподвижным. Хан встал перед ним, направив острие меча к незащищенной груди легионера.
— Из всех разновидностей предательства, которые мой брат пустил в ход, это наихудшее. Он разрушил то, что некогда было единым, и обратил наши острейшие клинки против нас же. Я хотел бы, чтобы ты не давал клятвы, так как ты стоишь тысячи предателей, которые нарушили свои собственные обеты. Ты мог бы сражаться со мной на Терре. Когда я буду там, твое имя будет выгравировано на моем доспехе, как и всех тех, кто не проклял себя, отказавшись от цусан гараг. Ваши имена придадут остроту лезвию моего меча, и именно таким способом ты будешь служить мне и далее.
Орзун ни разу не отвел взгляда от примарха.
— Могу я задать вопрос, повелитель, — обратился он твердым голосом. — Сколько братьев отреклись?
Хан одарил его холодной улыбкой, словно сам вопрос был нелепым.
— Ни один, — ответил примарх и пронзил сердце Орзуна.

— Сколько таких, как он? — спросил впоследствии Арвида.
— Немного, — ответил Есугэй. — Мне сказали, что даже Хасик не давал клятвы на крови.
— Значит, Хан не сильно ранит Легион, казнив их.
— Легион — нет, — сказал Есугэй. — А вот себя очень сильно.

Ближе к концу шторма усилились. Арвида знал о пылающем над облаками огромном эфирном барьере. Тот окольцевал планету, возникнув словно в результате ядерного взрыва и окружив мир бурлящей завесой варп-вещества.
В тот момент было легко утратить надежду. Тысячный Сын достаточно хорошо ощущал, что ни один корабль не сможет пробить такую преграду, а значит покинуть Просперо невозможно.
Но уверенность никогда не уходила. Арвида тратил сокращающиеся силы на тщетные поиски пищи и воды и отражение нападений прозрачных психонойен, когда те приближались. На первое место вышло выживание, подчеркивающее его странствующее существование.
Воин сохранил карты. Время от времени, когда молния сверкала особенно ярко, и он мог разглядеть находку более отчетливо, Арвида вынимал колоду и тасовал ее. Подходящие для толкования комбинации не выпадали — он видел фоски, чередующиеся с изображениями королей, ученых и бесов с когтистыми ногами. Если карты когда-то и обладали силой гадания, то она исчезла.
Или же, возможно, карты по-прежнему говорили правду, просто он больше не мог видеть то, что они ему показывали.
Корвид не помнил, когда в последний раз спал. Он бесконечно брел по руинам, изредка разговаривая с собой, чтобы сохранить рассудок. Все, что он слышал — удары грома, приглушенный грохот падающей каменной кладки и едва слышимый шепот призраков.
По какой-то причине его потянуло назад в центр. Несмотря на опасность, его извилистый маршрут привел его туда, где все началось. Он увидел огромную гору пирамиды Фотепа и несколько часов смотрел на нее. Площадь Оккулюм была поблизости, мерцая призрачным танцем своих странных стражников.
— Чего ты ждешь? — спросил Белый Шрам.
Арвида посмотрел на него. Он уже знал его имя — Орзун. Воин был мертвенно бледным, а в груди зияла смертельная рана.
— Я не знаю, — ответил корвид.
— Ты взял карты.
— Взял.
— Брось их.
— Почему ты этого хочешь? — холодно улыбнулся Арвида, понимая бессмысленность разговора с призраком. — Почему ты вообще чего-то хочешь от меня?
— Все это уроки для тебя, — сказал Орзун. — Происходящее — картина, а мы — мазки кистью.
Арвида проигнорировал слова. Ни его, ни Белого Шрама на самом деле здесь не было.
— Чего ты ждешь? — снова спросил Орзун, словно на видеоповторе.
— Не знаю, — как и прежде ответил Арвида.
Затем, далеко на севере, где лежал остов старого «Пса войны» и по-прежнему были разбросаны в пыли доспехи павших братьев Арвиды, он почувствовал толчок. Легионер резко поднял голову. Затем встал, вглядываясь в темноту.
Глаза ничего не видели, но корвид почувствовал, как варп-оболочку мира на миг пронзили. Где-то среди руин что-то изменилось.
Он направился туда, выбирая маршрут к возмущению. Ему следовало идти осторожно. Тот, кто обладал мощью пробить завесу, мог также обладать силой убить его.
— А чего ты ожидаешь от них, брат? — спросил Орзун, исчезая во тьме за спиной Арвиды. — Спасения?
Арвида не ответил, продолжая идти.
— Они могут забрать тебя с собой, — продолжил Орзун, — но тогда они переманят тебя. У них теперь своя война, а ты всего лишь оружие в ней. С чего ты взял, что они будут отличаться от тех, кто пришел раньше?
Голос Орзуна стал растворяться в завывании ветра.
— А как же изменение плоти, брат? Когда ты им скажешь о ней?
Но к этому времени Арвида уже не слушал. Он понятия не имел, кто прорвался в его безлюдный мир, но это было хоть что-то. Впервые за долгое время, а у него не было возможности узнать насколько долгое, он был не один.

Когда Арвида проснулся, то уже знал, что должен делать. Он в последний раз оглядел свою каюту на «Буре мечей», а затем начал облачаться в доспех. Закончив, он увидел степень дисколорации на руках. Она распространилась за ночь, поднимаясь под кожей. Он чувствовал завершенность психического восстановления, так как Есугэй был опытным наставником. Но провидец бури ничего не знал о долгое время не проявляющемся проклятии XV Легиона. Когда Арвида надел шлем, герметичное уплотнение болезненно сдавило опухоль на шее.
Перед выходом Арвида открыл металлический ящик под кроватью и вынул маленькую коробку. Затем открыл двери и выскользнул в коридор.
Формально «Буря мечей» находилась в ночном периоде, и освещение было тусклым. Хотя тысячи членов экипажа по-прежнему работали, движение между палубами немного уменьшилось, что облегчало задачу Арвиде.
Он двигался незаметно, передвигаясь способом, которому научился, когда ускользал от призраков. Воин открыл свой разум, разглядывая похожие на ветви коралла пути будущего.
Он узнавал о перемещении людей раньше них самих, и пользовался этим, чтобы оставаться незамеченным. Корвид ждал, пока путь перед ним не очищался, а затем спешно проходил его, тут же выявляя других членов экипажа, которые в скором времени окажутся поблизости.
Легионер отслеживал неуловимые очертания людей в будущем, движущихся в тумане возможного, и рассчитывал свой путь так, чтобы миновать их всех.
Несмотря на это умение, оставаться абсолютно незамеченным было невозможно, и поэтому он был вынужден выводить из строя тех, кто попадался ему по пути. Арвида не убивал их — все они были смертными, и поэтому их было легко лишать сознания. Тем не менее, шлейф из тел сужал временное окно. Их быстро обнаружат, будет поднята тревога, и будут вызваны намного более опасные стражи.
Арвида поднимался по палубам, пока не добрался до закрытых дверей. Он вынул коробку и положил на месте их стыка с палубой. Затем очень быстро ушел, опустив голову.
В этот раз вниз, сначала шахтами лифтов, а затем по лестницам. Его видение будущего было неидеальным. Он наткнулся на группу из четырех слуг, и едва не позволил одному сбежать, прежде чем сумел всех обездвижить.
После этого случая корвид двигался быстрее, понимая, что это опасно, но не мог больше рисковать потерей времени. Он добрался до цели — одной из дюжин палуб с пустотными ангарами — и активировал защитные двери. Как только воин коснулся клавиатуры, тут же увидел коды доступа: в его разуме всплыли последние мысли предыдущего оператора.
Он проник на палубу почти незамеченным, но бдительность Белых Шрамов уже не была небрежной, как прежде. Когда Арвида оказался перед дверьми воздушного шлюза, зазвучали сигналы тревоги. Он услышал топот сапог на верхних уровнях, и тут же почувствовал, как к нему приближаются многочисленные цели.
Легионер Тысячи Сынов прошел через воздушный шлюз, закрыл за собой двери и разгерметизировал помещение. Воздух вытянуло через решетчатые вентиляционные отверстия в остальную часть корабля. Звуки вокруг легионера растворились в неподвижной тишине. Перед ним находилась аванкамера, заставленная стойками с оборудованием для технического обслуживания и массивными заправочными станциями. За следующими дверьми располагалась пустотная палуба, где и находилась его цель.
Арвида поспешил к последнему пульту управления дверьми, блокированными кодовым замком. Отвлекаясь на растущие крики в разуме, он запнулся при первой попытке ввести код. Корвид почувствовал, что преследователи ворвались в только что покинутый им коридор, представил, как они обнаруживают тела сервов и обнажают оружие.
Воин снова ввел код, в этот раз верный, и двери открылись. Закрывая их за собой, он надеялся, что ближайшие преследователи окажутся из разных подразделений и это задержит их, по крайней мере, на несколько секунд.
Как он и предвидел, перед ним на широкой палубе стоял внутрисистемный быстроходный корабль «Таджик». Пристыковавшийся всего восемь часов назад, он, как и все подобные корабли, находился в состоянии постоянной готовности в открытом пустоте ангаре. Судно было небольшим, обычно экипаж состоял из всего лишь двадцати человек, но у него было самое необходимое для Арвиды качество — скорость.
Когда корвид побежал к рампе, то заметил краем глаза, что на дальней стороне правой стены ангара открываются противовзрывные двери. Он повернулся и увидел, как по площадке бежит легионер Белых Шрамов с болтером наизготовку.
Арвида упал на палубу, чувствуя, как над спиной проносятся болты. Он прополз вперед, снова вскочил и бросился навстречу воину.
Арвида выстрелил, попав в руку противнику, и тот выронил болтер. Белый Шрам без колебаний выхватил талвар и нанес рубящий удар. Арвида едва избежал его, неуклюже отшатнувшись, когда лезвие заскрежетало о доспех.
На такой дистанции собственный болтер Тысячного Сына был бесполезен, и он схватился за меч. Два космодесантника обменялись стремительными ударами, осыпая железную палубу ливнем осколков брони.
Арвида уловил периферийное движение — открылись еще одни двери — и ощутил присутствие, по крайней мере, дюжины душ, столпившихся за толстыми переборками.
Времени не осталось. Он увеличил темп атаки, отчаянно ища способ справиться с оппонентом. Несколько секунд противник не уступал ему, и они продолжали биться в равной схватке.
Затем, как и в случае с Есугэем, Арвида увидел, как разворачивается стезя будущего. Намерения Белого Шрама проявились мерцающими контурами, выдавая его движения и раскрывая защиту, как книгу.
Арвида немедленно отреагировал, выбив клинок из руки противника. Меч отлетел на пять метров и заскользил по металлической палубе. Следующий удар корвида пробил доспех Белого Шрама, пронзил второстепенное сердце и закончил поединок. Брызнули капли крови, принявшие в вакууме сферическую форму.
Понадобилось еще два удара, чтобы не позволить воину встать и последовать за ним. К этому времени открылись другие двери ангара. Помещение наполнила стрельба. Арвида увидел впереди следы пролетающих снарядов, похожие на трассеры, и прибавил скорости, чтобы избежать попаданий.
Он добежал до штурмовой рампы «Таджика» и поднялся внутрь корабля. Добравшись до пульта управления, воин закрыл люки, включил двигатели и запустил программу старта. Он услышал стук попаданий в герметичный корпус корабля и заметил, как открываются внешние бронированные ворота ангара.
Скоро Белые Шрамы поднимут щиты «Бури мечей». Или же закроют бронированные экраны, а может преследователи выведут «Таджик» из строя еще до взлета, или истребительная команда прорвется внутрь корабля.
Но Арвида знал, что времени для любого из этих вариантов не будет. Расположившись в кабине и взявшись за ручки управления, он увидел, как через открытый люк мерцает пустота.
Он был снаружи. Был свободен, ускользнув от Белых Шрамов, так же как и ускользал от опасностей в руинах Тизки, и они ничего не могли сделать, чтобы поймать его.

Есугэй посмотрел на потрепанную коробочку, поднял ее на свет, пробежавшись глазами по царапинам и подпалинам. Она не была старой. Возможно, в прошлом, ее содержимое хранилось в более замысловатых хранилищах, как например кость святого в раке.
Открыв коробку, провидец бури высыпал карты на стол и просмотрел их одну за другой. Есугэй мог сказать, что они с Терры, но о предназначении артефактов имел смутное представление. На картах были изображены кубки, мечи, жезлы и монеты. Некоторые демонстрировали образы людей и мифических зверей. Пролистав их, Белый Шрам ощутил исходящее от поверхности слабое тепло — не физическое, но остаточный след потустороннего мира.
Это не удивило его. Любой предмет с Просперо обладал такими свойствами.
Провидец бури долгое время изучал карты. Он разложил их перед собой, складывая в сочетаниях, которые считал подходящими. После чего сложил их вместе и аккуратно вернул в коробку.
— Зачем ты сделал это? — спросил он.
Сидевший напротив Арвида уткнулся взглядом в свои сложенные руки.
— Я подумал, что смогу выбраться.
— Захваченный тобой корабль не ушел бы от флота. О чем ты думал?
— О том, что должен быть выход
Сбитый с толку Есугэй покачал головой.
— Но ты передумал и так и не взлетел. Почему?
— Я бежал. А вот Орзун нет.
Есугэй нахмурился, из-за чего татуировка на темной коже исказилась.
— Не понимаю.
— Я не Ариман. Понимаешь? У меня нет его силы, а если бы и была, то я бы пользовался ею иначе. Я благодарен, поверь, очень благодарен. Но ты пытаешься воссоздать то, что больше не существует.
Есугэй удивился.
— Я никогда…
— Да, это так. Я почувствовал это. Ты хотел привязать меня к своему Легиону. В конце концов, ты бы облачил меня в белое, вручил бы кривой меч и посох с черепом, и вскоре я стал бы говорить на хорчине, как и ты.
Арвида сухо улыбнулся.
— Я не могу забыть своих братьев только из-за того, что они обрекли себя на гибель.
— На Просперо нет больше Легиона, Ревюэль. Нет культов.
— Разве это имеет значение? Имело бы для тебя, если бы сгорел Чогорис и ты был бы последним оставшимся в живых? Я так не думаю.
Есугэй кивнул, признавая его правоту.
— Ты ведь знаешь, я был свидетелем того, как Магнус, Хан и другие заключили союз. Я думал, что его можно воссоздать, даже если твой примарх погиб. Наверное, я был неправ.
Он поднял голову, встретившись с взглядом Арвиды.
— Значит, ты уйдешь? Покинешь нас?
Арвида кивнул.
— Я должен. Не прямо сейчас, и не таким образом. Это было бы… неучтиво.
— Видишь? Ты уже наполовину Белый Шрам.
Арвида засмеялся.
— Не совсем.
— Куда ты отправишься?
— Я вижу тут и там знамения. А помимо этого, ничего.
— Ты легионер, — сказал Есугэй. — И не создан сражаться в одиночку.
— Я долгое время был один.
— Верно, и едва не погиб.
— Я пойму, когда настанет момент. Вы все должны будете понять это.
Есугэй снова взял коробку и задумчиво посмотрел на нее.
— Ты оставил ее для меня.
— Она принадлежала Ариману. Насколько мне известно, из его вещей эта единственная уцелела. Я посчитал, она должна быть твоей.
Есугэй покрутил ее.
— Не знаю. У нее странная тень.
Затем он виновато улыбнулся, словно попрекая себя.
— Но подарок отличный. Я заберу его. Кто знает? Может, однажды она вернется к хозяину.
— Только если сможет проникнуть сквозь пелену. Ариман мертв, как и остальные.
— Мы должны принять это. Но бывают дни, когда мне не верится.
Есугэй убрал коробку.
— Надеюсь, ты сможешь остановиться, брат. Не от чего бегать. Все очевидно.
В ответ на эти слова Арвида насторожился, словно сказанное было не совсем верно.
— Больше никакого бегства, — был его ответ.

Трибуналы приближались к своему завершению. Не избежали наказания и другие подсудимые, как из-за того, что нарушили принципы войны Легиона, так и из-за клятвы на крови. Большинство были включены в состав сагьяр мазан, несущих возмездие, и направлены в подразделения быстрого развертывания, получив координаты для срочного отбытия.
Остальному флоту было дано задание приготовиться к варп-переходу, а перемещения между кораблями ограничили. Время для тренировок Есугэя и Арвиды закончилось, и провидца бури все чаще вызывали для выполнения других обязанностей.
За день до того, как «Буря мечей» отправилась в варп, Арвида спустился на огромные кузнечные палубы корабля. Уровень производства здесь был впечатляющим, станки штамповали оружие непрерывным потоком. Никто не питал иллюзий, что оно не понадобятся.
Легионер Тысячи Сынов нашел магистра кузни — громадного терранина по имени Соногэй. Корвид вынул завернутый в ткань наплечник, что принес с собой, и стянул ткань.
— Это не один из наших, — сказал Соногэй, рассмотрев багровую деталь доспеха.
— Он принадлежит Пятнадцатому Легиону, — пояснил Арвида, указав на эмблему головы ворона внутри звезды. — Я привык носить его. Можно починить?
Соногэй взял наплечник и со знанием дела взвесил его, пробежав глазами по разъемам на нижнем краю. Серворуки крутанулись, выпустив сканирующую иглу-авгур, и по изъеденной поверхности пробежался светящийся зеленый луч.
— Можно, — сказал Белый Шрам. — Если ты мне дашь связующий узел брассара и нагрудник, я смогу сделать так, что он будет входить, как по маслу. Но ты же маг? Я уже сделал наплечник для тебя. Мне приказал задьин арга.
— Он все еще у меня. Отличная работа. Прошу прощения, но этот долгое время хранил меня. В общем, я буду носить его.
Соногэй скептически взглянул на Арвиду. Тот шагнул к Белому Шраму.
— Я бы не стал просить, если бы это было неважно.
Корвид взял наплечник и повернул его эмблему на свет от печи.
— Видишь? Это эмблема моего ордена. Когда я присоединился к нему, то дал клятвы, как и ты. Я знаю, что ты понимаешь меня. Я видел доказательства этого.
Арвида вспомнил об Орзуне, и последнем триумфальном взгляде на лице умирающего воина.
— Я не легионер Белых Шрамов. По правде говоря, я больше не знаю, кто я, но буду придерживаться старых символов, пока не разберусь.
Соногэй разочарованно покачал головой, но все-таки взял наплечник.
— Принеси остальное, — сказал технодесантник. — Я посмотрю, что смогу сделать.
Арвида поклонился.
— Благодарю, — сказал он.
Когда легионер Тысячи Сынов зашагал прочь, вернулся зуд, сильнее прежнего. Арвида подавил желание почесаться.
«Я знал, что Просперо не убьет меня, — иронично подумал он, — но это? После всего, что я вынес, быть погубленным нашим самым старым проклятием?
Арвида оглянулся на поднявшего наплечник Соногэя. Корвид на миг увидел на фоне пламени гордую звезду старого Легиона, окрашенную чернилами и блеском кузни в кроваво-красный цвет.
Она по-прежнему волновала его душу. Даже сейчас, после всего случившегося, он не мог забыть клятвы, данные этому символу.
«Проклятье не одолеет меня, не сейчас. Мне предстоит путь, по которому я буду ступать, как легионер Тысячи Сынов».
Его уверенность росла, по мере того, как думал об этом, так же он поступал в те жуткие дни в разрушенной Тизке. Он найдет способ ускользнуть от него. Где-то будет исцеление.
«Я выдержу. Я выживу. Последний, непобежденный».
Затем корвид Четвертого братства Ревюэль Арвида поднялся по ступеням, ведущим из кузни. Варп-двигатели «Бури мечей» с ревом ожили, возвращая его на войну, к врагу и будущему, которое он еще не научился видеть.

Крис Райт
ДЕМОНОЛОГИЯ

Мир Тераталион назывался так из-за разновидностей драгоценных камней, найденных в его экваториальном поясе под горами из меди и железа. Эти переливающиеся зелено-оранжевые камни добывали, гранили и полировали еще во времена долгого межзвездного безмолвия, до того, как Сам заявил о себе. Ими украшалось главное сокровище планеты — книги.
Ведь Тераталион был миром слов. Здесь сверялись, анализировались, комментировались и каталогизировались собранные документы на тысяче человеческих языков.
Миром-библиотекой назвали его позже. Местом, где объединялось знание под благородным руководством далеких повелителей Просперо. На протяжении сотни лет после включения планеты в Империум магистры в ярко-красных доспехах были частыми и желанными гостями, побуждаемые любопытством или командируемые их почитаемым примархом в поисках бесчисленных фрагментов знаний. Но нужды Великого крестового похода привлекали все больше воинов XV Легиона из разбросанной Проспериновой империи, и визиты постепенно сокращались, пока, однажды, не прекратились полностью.
Во время новой изоляции временные повелители мира не сильно волновались и не искали особых объяснений случившемуся. Галактика стала безопасной для исследований, поэтому неутомимая работа Тераталиона шла безостановочно. Они знали, что Легионы со временем вернутся, так как было широко известно, что космодесантники не оставляют дела незавершенными.
В этом смысле временные правители были, конечно, абсолютно правы, за исключением того, что корабли, в конце концов, прибывшие от точки Мандевилля в 007.М31 по имперскому летоисчислению и рассеявшиеся по местной системе были не стройными и великолепно украшенными внутрисистемными скороходами XV Легиона, но серыми огромными левиафанами.
Более того, прибыла не всего лишь флотилия, но целая боевая группа. И когда боевые корабли заняли позиции над смехотворно слабой орбитальной защитой Тераталиона, даже самые доверчивые смотрители планеты встревожились.
Они отправили сообщения на флагманский линкор — колоссальное чудовище типа «Глориана» с тактическим обозначением «Стойкость», но ответа не получили. Спешно были отправлены приказ о приведении в боевую готовность оборонительной сети, но к тому времени даже этот шаг оказался слишком запоздалым.
Мирное население Тераталиона никогда не сталкивалось с полной огневой мощью флота Легиона, поэтому их было сложно упрекнуть в незнании последствий. И когда началась бомбардировка, от которой побелели небеса и испарились облака, они продолжали смотреть на небеса. Рельсовые ускорители уничтожили внешнее кольцо обороны, а затем прицельные удары лэнсов разрушили все узлы управления в северном полушарии. Дождь зажигательных снарядов час за часом беспощадно поливал городские центры, едва ли оставив камень на камне. То немногое, что уцелело, было выжжено дотла стеной огня.
Книги пылали. Изолированные в вакуумных камерах тысячелетние тома обращались в прах, как только разбивались оболочки из армостекла. Архивы превратились в раскаленные туннели, в которых незаменимые творения рассыпались в клубы пылающей пыли.
Когда бомбардировка, наконец, стихла, немногие выжившие медленно выползли из тех убежищ, что смогли найти. В ушах звенело, а глаза слезились. Какое-то время им казалось, что произошла ужасная ошибка, и худшее осталось позади, а нападавшие, удовлетворившись совершенным апокалипсическим разрушением, причины которого по-прежнему были совершенно неясны, направятся к следующей цели.
Но затем затянутое дымом небо рассекли грязные конденсационные следы десантных капсул. В только что истерзанную поверхность Тераталиона врезались грозди адамантиевых капель, извергавших отделения космодесантников в светло-серых доспехах. Приземлялись все новые и новые подразделения, и вот уже целые батальоны воинов шагали в стремительно отравляемой атмосфере, их лица скрывали скошенные шлемы с решетками. С ужасающей эффективностью космодесантники прокладывали путь от одного разрушенного квартала к другому.
Они не задавали вопросов и не выдвигали требования. Когда по разрушенным городам прокатились грозовые валы, и по неостывшему металлу забарабанили капли насыщенного кислотными оксидами дождя, на выживших обитателей Тераталиона, словно на диких зверей началась охота.
В Гериядхе, некогда пятом по численности городе планеты и родине фонтанных садов и рощ атласных деревьев, концентрация сил космодесанта была самой высокой. На главном бульваре, превратившемся в котлован из дымящихся рокритовых обломков, сам воздух замерцал и раскололся, испуская неоновые дуги. Змейками закружилась пыль, покатились каменные блоки. Вдруг вспышкой возникла серебристая сфера, внутри которой извивались темные энергии. Раздался резкий треск, от которого рассыпалась хрупкая оболочка шара, и по развалинам разлетелись ее осколки.
В центре стояло восемь фигур. Семеро тут же шагнули наружу, подняв длинные косы. Толстые доспехи были иссечены и опалены, словно их хозяева только что вышли из яростной битвы против более стойкого врага, чем мир-библиотека был в состоянии призвать.
Восьмой возвышался даже над этими гигантами. С поверхности древнего доспеха, покрытого ржавчиной и глубокими, оставленными мечом зарубками, поднимались варп-испарения. Из-под капюшона белого савана блестели желтоватые глаза, худое лицо окружали трубки дыхательной маски и склянки питающего механизма. У него было обеспокоенное выражение лица, хотя на планете не было никого, кто мог бы навредить ему. Пальцы дернулись, когда он поднял огромную косу в боевую позицию.
Вдалеке гулко потрескивало пламя, прерываемое глухими выстрелами болтеров. Над разрушенным городским пейзажем проносились порывы горячего ветра, подпитываемого бушующим в опустошенных жилых шпилях пеклом.
Примарх Мортарион шумно вдохнул задымленный воздух Тераталиона и окинул взглядом бульвар.
— Найдите его, — проскрежетал он.

Семьюдесятью годами ранее на расстоянии в полгалактики от Тераталиона занятый делами Малкадор Сигиллит услышал сигнал тревоги. Первый лорд Терры всегда был занят, так как гражданские дела расширяющегося Империума были не по силам одному человеку.
В определенном смысле он, конечно же, был гораздо больше, чем один человек. Малкадор был отклонением, так же как и все могущественные создания галактики. Случайное колебание в психических волнах, аномалия среди квадрильонов, что составляли разрастающуюся массу человечества.
Тем не менее, ему не удалось избежать бремени всех империй. Место одного подписанного указа занимали следующие девять. С каждым приведенным к согласию миром возникали новые потребности в итераторах, культурных ассимиляторах, летописцах, терраформерах, торговых договорах. Первый лорд взглянул на длинный список поступивших дипломатических коммюнике, и его древнее сердце упало.
Поэтому мигнувший на дисплее срочный вызов стал для него желанным.
— Милорд, — раздался голос из бусины в воротнике, предназначенной для неотложных сообщений. — Милорд, он здесь и отговорить его не удастся.
Малкадор встал из-за старинного письменного стола и протянул руку к посоху с навершием в форме орла.
— Понятно. Я скоро буду у вас.
Он быстро прошел через личные покои и вышел в коридоры Императорского Дворца. Придворные и государственные служащие уступали ему дорогу, то ли не представляя, кто он и не желая встречаться с ним взглядом, то ли хорошо зная его, и поэтому не осмеливаясь смотреть ему в глаза. Тихо ступая в обуви с мягкой подошвой, Малкадор миновал колоннады с картинами, оранжереи и библиотеки.
Постепенно группы неаугментированных придворных исчезли, сменившись представителями Механикума и Легио Кустодес в красном и золотом цветах соответственно. Никто не преграждал ему путь — на подземных уровнях все знали имя Малкадора и что означал его простой посох с аквилой.
Он добрался до уровня раскопок, и ему навстречу поспешил вызвавший его чиновник с виноватым выражением лица.
— Прошу прощения, милорд, — начал служащий.
— Все в порядке, Сефел, — ответил Первый лорд. — Где он?
— Во внешнем портале.
— В таком случае тебе следовало вызвать меня раньше.
Малкадор заторопился, не обращая внимания на возвышающиеся вокруг него своды, тихий рокот машин и вспышки сварочных аппаратов. Температура воздуха повысилась. В скором времени регент Империума, переступая через извивающиеся под ногами кабели в бронзовой оболочке, оказался среди голых камней, на которых все еще оставались следы от буров.
Малкадор нашел его внутри первых врат. Через эти темные арки разносился грохот макромолотов. Он, погрузившись в раздумья, пристально смотрел на незаконченный портал.
Первый лорд остановился рядом, проследив за его взглядом. Восьмиугольные врата достигали трехсот метров в поперечнике и были усиленные адамантиевым поясом, а по периметру покрыты рунами Древней Земли.
Через эти врата мог пройти титан. Возможно, в свое время, так и случится.
— Для чего они? — спросил гость.
Вопрос казался преждевременным. На завершение портала потребуются десятилетия. Его громадная конструкция выходила просто на голую скалу. Это была дверь в никуда, созданная ценой колоссальных затрат и в условиях абсолютной секретности.
— Почему ты здесь, Мортарион? — спросил как можно мягче Малкадор.
— Для чего они? — повторил примарх.
Первый лорд положил сухую руку на спину Мортариона, собираясь выпроводить его, но при этом прекрасно понимая, что того не стоит подталкивать.
— Пойдем со мной. Нам надо поговорить.
Примарх сердито взглянул на него, на обезображенном токсинами лице отчетливо читалось презрение.
— Однажды, старик, — сказал он, сжав кулак, — один из нас заставит тебя глотать пыль. Возможно, это буду я.
— Ты, несомненно, прав. А теперь, пожалуйста, уйдем отсюда.
— Почему? Врата опасны?
Малкадор не взглянул на них. Ему это никогда не нравилось.
— Пока нет, — ответил регент.

Лермента не бросилась тут же бежать. Как только она увидела подтверждение первых авгурных данных, то сразу поняла, что это конец. В качестве одного из высокопоставленных чиновников архивного отдела администрации она была посвящена в недоступные другим дела, хотя сегодня поняла, что не находила в этом никакого удовольствия.
Женщина быстро спустилась по главному статистическому шпилю, миновала многочисленные ряды книжных шкафов, позволив себе мимолетный приступ сожаления, глядя на исчезающие во мраке названия книг. К моменту, когда зазвучали сирены предупреждения, Лермента вышла наружу. Она посмотрел вверх, словно знала, что может увидеть корабли, которые занимали позиции над планетой. Утреннее небо было обычного для сезона десятины тускло-зеленого цвета. Как и многое на Тераталионе, оно всегда отличалось редкой красотой.
Сейчас ее стерли окаймленные пламенем грозы, проливавшие кислотные слезы. Все смердело кордитом вперемешку с запахом раскаленного металла, свойственного плазменным разрядам. Женщина кралась в тени разрушенного медицинского блока, коченея от холода даже среди пожара. Сильный ветер трепал прилипшую к телу одежду научного сотрудника.
Лермента видела истребительные команды космодесантников, продвигающихся через городские зоны и уничтожающих выживших с пугающим мастерством. За исключением хруста сапог по костям и грубого лая их огромных болтеров, воины не издавали ни звука.
Они не пугали ее, но вот остальные люди от страха сходили с ума. Те, кто продолжали бежать к границам города, наверняка надеялись, что у них появится шанс, если они смогут выбраться из зон высадки.
Лермента следила за ними из своего жалкого убежища. Люди шли на поводу своих инстинктов, хотя из-за этого становились ужасающе легкими мишенями. Она могла только наблюдать за тем, как мужчин, женщин и детей расстреливали, вырезали или же давили гусеницами танков, доставленных огромными грузовыми судами. Тераталион был домом для миллиардов людей, и даже Легионес Астартес понадобится время, чтобы выследить их всех.
Она шла, пригнувшись и прижимаясь к остовам уцелевших зданий. Нагретый рокрит обжигал через подошвы сандалей. У женщины не было плана. Когда всю планету разрывали на куски, возможностей что-нибудь придумать было очень мало, и все, что оставалось — животное желание чуть дольше оставаться живой.
Лермента отправилась на юг к старому руслу реки, где находились промышленные бункеры для торговли драгоценными камнями. Строения соорудили из пластали и адамантия, благодаря чему они выдерживали температуру плавильных печей, так что некоторые из них должно были быть целыми. Пробегая между участками пустотелой стены, Лермента чувствовала, как короткими и быстрыми ударами стучит в груди сердце.
Она так погрузилась в выбор маршрута, что слишком поздно услышала звуки шагов. Выругавшись про себя, она сделала то же, что и остальные — бросилась бежать. Оборачиваться женщина не стала.
Возможно, они не увидели ее. В таком случае у нее был шанс выбраться отсюда, пробираясь в тени зданий.
«Возможно, они не увидели ее».
Абсурдность мысли вопреки тому, что она предвещала, позабавила женщину. Они же космодесантники. Они слышали и видели все. И все же Лермента продолжала бежать, задыхаясь в насыщенном пеплом воздухе и петляя через руины заводского склада. Она резко повернула за угол, заскользив на мокрых от дождя камнях.
Перед ней уходила вдаль длинная аллея, вдоль которой тянулись пустые оболочки механизмов.
В дальнем конце Лермента увидела его.
Он был огромен, намного больше, чем она себе представляла, и излучал ауру такой ошеломляющей психической власти, что ей захотелось сказать об этом вслух. Казалось, сама стихия избегает его, хотя по энергетическому лезвию его косы стекала кипящие струи дождя. Ей хотелось отвернуться, но желтые глаза приковали ее взгляд к себе. Он медленно шел к женщине, вырисовываясь через колышущуюся пелену дыма и раскалывая поверхность дороги тяжелой поступью.
Пристально следя за его приближением, Лермента на миг особенно поразилась одной детали.
Боли. Серое лицо примарха скривилось в постоянную гримасу боли, частично скрытую шипением вдыхаемого через дыхательную маску воздуха.
— Что тебе нужно здесь? — смогла она выпалить, услышав, как за спиной приближаются Гвардейцы Смерти.
Мортарион метнул в нее испепеляющий взгляд, словно желая сказать: «Не пытайся проделать это со мной». Он взял пальцами в искусно сделанной перчатке ее подбородок и поднял, несколько секунд пристально глядя ей в глаза. У женщины возникло ощущение, будто ей в легкие погрузили ножи. Затем отпустил. Он сделал знак свите, и Лермента почувствовала, как ее схватили за плечи.
— Она у нас, — заявил Повелитель Смерти своим воинам. Его голос звучал так, словно по ржавому железу провели цепью. — Я возвращаюсь на корабль. Вы можете уничтожить то, что осталось.

Малкадор отвел Мортариона в личные покои на высоких склонах, что возвышались над огромным скоплением величественных залов и шпилей дворца. Сигиллит провел больше времени, чем отмерено смертному, чтобы украсить это место и превратить в святилище, но Мортарион, казалось, едва обратил внимание на содержимое покоев. Примарх просто стоял на полированном мраморе, издавая грубый скрежет дыхания и источая испарения.
— Я хочу увидеть отца.
— Император недоступен, — ответил Малкадор.
— Где он?
— Я не знаю.
Мортарион фыркнул.
— Ты знаешь все, о чем он думает и что делает.
— Нет. Это никому неведомо.
Мортарион начал шагать по комнате, отбрасывая попадающие под ноги бесценные образцы старинной мебели.
— Он больше не может удерживать меня здесь. Мое терпение на пределе.
— Твой Легион ждет тебя, сейчас осуществляются последние приготовления. Ты присоединишься к нему очень скоро.
Мортарион повернулся к нему, глаза сверкали бессильным гневом.
— Тогда зачем неволить меня? Он поступал так с кем-нибудь из братьев?
Малкадор уловил проблеск безумия в лице гостя и задумался, стало ли тому хуже. Все генетические детища Великого проекта пострадали, когда их разбросало по галактике, но Мортарион — сильнее остальных. Ангрон получил физические увечья, а разум Кёрза погрузился во тьму, но Мортарион видимо унаследовал оба недуга. Желание Императора держать его некоторое время на Терре, прежде чем отправить в крестовый поход, было продиктовано высшими побуждениями, так же как и все решения, которые Он принимал совместно с Сигиллитом. Это не означало, что решение было верным, как и то, что безумие можно было излечить.
— Вы все получили разные таланты, — терпеливо пояснил Малкадор. — И у всех были разные испытания.
— Никому не досталось больше, чем мне, — пробормотал Мортарион.
— Я знаю, что ты так считаешь.
Мортарион вернулся к созерцанию панорамы дворца, сощурившись от яркого света.
— С тех пор, как меня доставили сюда, ты только и делаешь, что поучаешь. Говоришь об Имперской Истине, и, в то же время, по уши погряз в колдовстве.
Он скривился, от чего серая кожа на висках сморщилась.
— Я чувствую его в тебе. Как только я уйду, ты вернешься к своей книге заклинаний.
Малкадор подавил вздох. Снова об этом.
— Никаких заклинаний нет, Мортарион. Ты знаешь об этом.
— Что за врата вы здесь строите?
— Я не говорил, что это врата.
— У них восемь сторон. Они окружены нумерологическими символами. Я почувствовал ладан.
— У твоего отца много проектов.
Примарх кивнул.
— Верно. Он начинает много дел и забрасывает их, когда теряет к ним интерес. Иногда я думаю, что Он, возможно, начал слишком многое и потом пожалеет об этом.
— У Него есть цель, — ответил Малкадор. — План. Кое-что он может объяснить сейчас, остальное — позже. Все, что мы просим и всегда просили — это немного доверия.
Мортарион отреагировал удивительно быстро.
Он развернулся и молниеносным броском руки схватил хилого лорда за шею, крепко сжав ее. Малкадор задыхался, глядя на маску внезапно вспыхнувшей ненависти, которая нависала над ним. Доспех примарха все еще смердел Барбарусом.
— Доверия? — прошипел Мортарион. — Я вижу твою грязь так же отчетливо, как и солнце. Ты — колдун, старик, и от этого смрада меня тошнит.
Теперь Малкадору пришлось подбирать нужные слова. Он мог воспользоваться в целях самозащиты своим искусством, но это еще больше бы разъярило примарха. На кону было столько нюансов — природа псайкера, должное использование человеческого разума, но такие аргументы было сложно сформулировать, когда твое горло сжато в генетически созданном кулаке.
Мортарион отпустил Первого лорда так же неожиданно, как и схватил. Примарх презрительно фыркнул, видя, как Малкадор едва удержался на ногах.
— Ты, должно быть, считаешь меня глупцом, — прорычал он. — Деревенщиной с Барбаруса, недостойной идти тем же путем, что и мои прославленные братья. Но я вижу тебя насквозь, старик. Я вижу, каков ты, и скажу тебе вот что: я никогда не стану служить в твоем крестовом походе, пока среди нас есть колдуны.
Изуродованный ядами голос Мортариона дрожал от ярости, но Малкадор был спокоен. В разное время все примархи играли в его присутствии мускулами. Им, видимо, нравилось демонстрировать физическое превосходство над регентом, словно из-за постоянного недовольства его привилегированным положением подле их отца. Он привык не обращать внимания на пренебрежительное отношение к себе.
— Ты и… в самом деле… так считаешь? — сумел спросить Малкадор. Свирепый взгляд Мортариона стал тем подтверждением, в котором он нуждался. — Хорошо. Я рассчитывал показать тебе это позже… когда степень готовности будет выше… но, возможно, подойдет и этот момент.
Он поправил одежду, пытаясь не показывать, сколько боли причинила ему удушающая хватка Мортариона, и указал на двери из красного дерева, которые вели в комнату, в которую обычно могли входить только он и Император.
— После тебя. Думаю, тебе это будет… интересно.

В каюте примарха на «Стойкости» царил беспорядок. Лермента пробежалась глазами по помещению, обратив внимание на груды старых устройств, разбросанных по полу из черного спрессованного металла. Наверное, раньше оно было превосходно оборудовано и украшено великолепными предметами, больше подходящими личным покоям сына Императора. Теперь же оно походило на владения человека, балансирующего на грани безумия. Скомканные свитки пергамента лежали разбросанными среди собраний предметов с тысячи миров — набитых голов ксеносов, астролябий, гадальных досок из палисандра и железа, переплетенных в кожу рукописей по нумерологии и перевязанных бечевкой кремневых ножей разных размеров.
На полу были вытравлены концентричные круги, каждый из которых отмечала отдельная руна. Со сводчатого потолка свисали на цепях так же маркированные железные ромбы, тихо поворачиваясь в тусклом свете мерцающих факелов. Воздух был спертым и горячим, как кровь.
Кисти, шею и лодыжки Лерменты крепко приковали к железной раме, которая стояла лицом к кругам в дальнем конце комнаты.
Женщине пришлось сильно повернуть голову, чтобы взглянуть на примарха. Слева от нее находился иллюминатор в форме глаза, занимавший почти всю высоту стены. Через бронестекло был виден Тераталион, все еще ярко светящийся в пустоте и почти не выдававший продолжающуюся агонию. Мортарион стоял перед окном, глубоко дыша и наблюдая за смертью планеты. Время от времени он дергался, или же сжимал руки, а дыхательная маска издавала тихий хрип выдыхаемого воздуха. Примарх стоял там больше часа. С момента, как слуги Легиона приковали ее к раме и оставили их наедине, он не произнес ни слова.
— Так значит, ты все это устроил, чтобы найти меня? — спросила Лермента, устав от вынужденного молчания.
Мортарион медленно повернулся к ней. Каждое его движение было неторопливым, словно отягощенное ужасной усталостью. На таком близком расстоянии Лермента заметила в тени капюшона едва зажившие раны.
«Кто мог ранить его? Да даже поцарапать такого?»
— Не все, — прохрипел он, дыхательная маска щелкала, отфильтровывая слова. — Уничтожение мира полезно. Оно очищает душу.
Лермента подняла бровь. Голос примарха как-то странно дрожал.
Прихрамывая, он прошел мимо нее и остановился в центре рунических кругов. Сложив руки, примарх посмотрел на нее.
— Долгое время, — начал он, — я верил в то, что говорил мне мой новый отец. Я убедил себя, что вы были мифом.
— Что ж, ты видишь, что это не так.
— Я вижу смертную женщину, — сказал Мортарион. — И могу сломать твою шею кончиками пальцев.
— Просто очаровательно.
Мортарион подошел к ней, его измученное лицо выглядело необычно встревоженным. Он уставился на нее, как человек на только что найденную опухоль.
— Сколько времени ты провела здесь?
— Двадцать пять лет, — ответила она.
— А смертная, которую ты сожрала?
— Я забыла и не могу ее больше спросить — она быстро сошла с ума.
— Зачем тебя прислали?
— Меня не присылали, — резко ответила Лермента. — Я сама пошла на это. Здесь были бесценные вещи, а теперь вы все уничтожили. Когда твой брат Магнус вернется, он будет зол.
— Не говори мне о моих братьях. Ни об одном из них.
Мортарион внимательно изучал ее. На таком близком расстоянии Лермента почувствовала химический запах систем доспеха, уловила оттенок зловония в дыхании примарха, увидела крошечные черточки зрачков и легкое, едва заметное подергивание вокруг рта.
— Ты мне омерзительна, — наконец, заявил он.
Лермента поклонилась, насколько ее позволили оковы.
— А вот ты меня просто изумляешь. Я восхищена. Я и в самом деле не ожидала протянуть настолько долго, чтобы увидеть тебя в такой… обстановке.
Лесть не подействовала — Мортарион настолько привык презирать все и вся, что больше не видел ничего, кроме скрытого презрения. Лермента почти слышала, как пульсирует в разуме изводящая его паранойя, вцепившись в могучую израненную душу.
— Мои братья уже используют твоих сородичей, — сказал Мортарион. — Они говорят, что Лоргар охотно заражает своих воинов. А еще Фулгрим.
Мортарион вздрогнул.
— Я поразился этому лицемерию.
— Не стоило. Они увидели естественный порядок и приняли его.
Мортарион безрадостно улыбнулся за своей маской. Он повернулся и указал на собрание эзотерики в своих покоях.
— Это обереги, — сказал он. — Защита против тьмы. Колдовство — болезнь. Мы должны защищаться от него. Избавиться.
Он подошел к одному из свитков и лениво провел пальцем по тексту.
— Древние терране верили в одного бога. Бесконечного. Всемогущего. Вера обернулась головоломкой — как описать совершенство? Какие слова могли быть для этого достаточны?
Мортарион сжал пергамент в кулаке. Пальцы почти дрожали.
— Все, на что они согласились — это негативная теология, отрицающая все определения бога. И когда люди исчерпали все, что было неистинно, неизученным осталась его природа.
Примарх снова взглянул на женщину, и неприкрытая ненависть вернулась.
— Я окружаю себя всем, что не имеет отношения к варпу, потому что он ненавистен мне. То, что остается — это порча. Я выискиваю ее. И уничтожаю.
— И, тем не менее, — сказала Лермента, — из всех людей этого мира ты решил спасти меня.
Правый глаз примарха дернулся.
— Пока что.
— Почему?
Он снова приблизился, и все, что могла сделать скованная Лермента — не отпрянуть.
— Я окружен проклятыми, — сказал он. — Джагатай был прав — я сам по себе. Эфир оскверняет все, к чему прикасается. Но я пойму его. И одолею.
— О, сочувствую. Никому это не под силу.
— Все можно одолеть, — прошипел он. — Твое последнее задание, демон — показать мне как.
Примарх навис над ней, затененное лицо горело очень старым негодованием.

Малкадор провел Мортариона в узкое помещение. Единственным предметом мебели был длинный низкий стол, накрытый черным шелком. Когда за ними закрылась дверь, комната погрузилась в мягкую темноту.
Одно движение указательным пальцем Малкадора и над столом появился гололит. В воздухе засветились крошечные, напоминавшие бриллианты точки света. Гололит показывал трехмерную карту галактического сектора.
— Нам понадобилось много времени, чтобы найти подходящее место, — сказал Малкадор, пока изображение постепенно увеличивалось. — Очень много.
Он наблюдал за тем, как проницательный и недоверчивый взгляд Мортариона оценивает каждую деталь — отметки траектории прибывающего корабля и данные полетного листа, которые мерцали в прокручиваемых списках.
— Затем последовали переговоры с Марсом. Я рассчитывал, что они с удовольствием помогут, но всегда появляются трудности. Но рад сказать, что работа продвигается.
Вращающийся гололит продолжал увеличивать масштаб. Появилась планета, ее поверхность была изрезана тектоническими разломами.
— Где это? — спросил Мортарион.
— Ты говорил, что откажешься служить, если в Легионах сохранится психический потенциал, — сказал Малкадор, следя за увеличением масштаба изображения. — Я верю тебе. Многие поколения Император размышлял над этой проблемой. Преодолевая сложности, Он посвятил ей значительную часть своих трудов. То, что ты видишь — часть из них.
Мортарион пристально взглянул на планету. На низкой орбите зависли зернистые образы огромных пустотных машин Механикума, а через бурную атмосферу спускались терраформирующие краулеры. Замерцали новые проекции: из пустынного вулканического ландшафта поднимался огромный комплекс, основой которой была громадная центральная арена.
— Представь, — продолжил Малкадор. — Если бы нашли способ исключить варп из коммуникаций Империума. Если бы армии человечества могли перемещаться без использования гена навигатора. Если бы из Легионов постепенно и осторожно удалили псайкеров. Мы уже начали готовиться к этому дню. Это будет непросто, так как нам противостоят могучие силы, как внутри, так и вовне.
Малкадор остановил увеличение масштаба, гололит показывал недостроенную арену. Строение было колоссальным, вполне себе дворцом, высеченным из вулкана другого мира.
— Это Никея, Мортарион. Судьбоносный мир, и ты сыграешь там свою роль.
Мортарион, по-видимому, оказался перед сложным выбором — вечное недоверие уравновешивалось бесспорным любопытством.
— О чем ты говоришь? — неохотно спросил он.
— О том, что тебя ценят, Мортарион. Ты будешь могуч, силен, как кости земли, и станешь оплотом мечты своего Отца.
Малкадор рискнул положить руку на огромное запястье примарха.
— Будь верен нам, и Он дарует тебе такую возможность. Ты выступишь там, изложишь свои доводы перед глазами всего Империума, сбросишь бремя, которое сейчас несешь в одиночку. Сейчас мы в силу сложившихся обстоятельств должны строить империю запретными средствами. Но настанет день, когда во всем этом больше не будет необходимости
Глаза Мортариона не отрывались от арены. Он словно уже представлял себе, как стоит на ней.
Долгое время он молчал. Затем его поведение постепенно изменилось.
— Расскажи мне больше, — потребовал он.

— Ты глупец, — заявила Лермента, желая посмотреть, как далеко сможет подтолкнуть примарха. Она догадывалась, что осталось недолго — он уже балансировал над пропастью. Ей доводилось слышать, что с ним сделали на Барбарусе, и она не удивлялась тому чудовищу, которое из него сотворили. В какой-то мере было чудом, что он все еще сохранял рассудок.
— Я многому научился, — прохрипел Мортарион, указав на разбросанные по полу мистические предметы. — От твоих сородичей можно защититься. Вас можно связать. Использовать, как клинки, а затем отправить обратно в пекло, которое породило вас.
У Лерменты было ощущение, что она смеется ему в лицо. На протяжении эпох она слышала подобные нудные речи от тысяч смертных. Каждый из них уверял, что он один нашел способ договориться с богами, при этом ничего не заплатив.
— Позволь мне рассказать тебе об эмпиреях, — сказал она. — В эфире обитает множество могучих сил, и на ржавеющем троне одной из них выгравировано твое имя. Он ждет, и осталось недолго. Сколько ни тряси безделушками, тебе ничто не поможет. Ты принадлежишь ему.
— Я никому не принадлежу! — зарычал Мортарион. — Даже мой Отец не смог подчинить меня! Меня, виновного в отцеубийстве задолго до того, как семена предательства посеяли в сердце магистра войны. Я всех их пережил — тиранов, колдунов, ксеноотребье. Останусь только я — чистый и непорочный.
— Для меня ты не выглядишь непорочным.
Примарх свирепо взглянул на нее.
— Я могу подчинить тебя, демон. Я знаю слова, численные константы, которые связывают тебя, переводят из одной формы в другую. Я изучил все это. Это не колдовство, но научное обоснование.
В этот момент Лермента почувствовала к нему искреннее презрение. Ущербный человек перед ней обладал не истинным познанием, а всего лишь ложными надеждами и крупицами знаний. Фаворит ее хозяина — ах, этот Магнус — единственный, кто понимал тайны эмпиреев, и даже того обманули.
— Ты желаешь узнать истину? — спросила она.
Мортарион приблизился и прошипел:
— Я узнаю истину.
— Я могу показать тебе ее.
— Я уничтожил мир, чтобы найти тебя. Дай мне эти знания.
Лермента ласково улыбнулась.
— Отлично.
Задействовать свою силу было проще простого. Большинство оберегов и заклинаний, собранных Мортарионом, чтобы удерживать ее на месте, были смехотворно слабыми, и только один из них обладал силой, которая по-настоящему могла навредить ей.
— Вот она истина.
Ее оковы лопнули. Человеческая оболочка сошла, сброшенная, словно окровавленный плащ, и обнажившая гладкую насекомообразную «естественную форму». Она бросилась на примарха, отвратительно широко распахнув челюсть и размахивая клешнями.
Лермента застигла его врасплох. Это было ее единственным преимуществом, и она сполна воспользовалась им, разрывая доспех с потеками смазки и пытаясь впиться в плоть внутри него.
Он попытался ударом тяжелого кулака снести ей голову, но Лермента легко увернулась. Она вонзила клешню глубоко в живот примарха, вызвав у него рев боли.
О боги, как же она наслаждалась этим.
Мортарион обладал колоссальной физической силой, но это не помогало ему, так как Лермента была созданием антифизическим, скованным только законами того, что примарх страшился вызвать. Она снова ранила его, понукая им, словно громадным тауродоном, и разжигая гнев до состояния помешательства.
— Сгинь! — заревел примарх смеющемуся демону. — Изыди!
Он без устали размахивал кулаками, пытаясь зацепить ее, сбить с ног. Лермента, как угорь проскальзывала меж пальцев, пуская ему кровь, добавляя новые зарубки уже потрепанному доспеху. Они отступили к кругу, и Лермента ощутила, как в воздухе накладываются друг на друга силы оберегов, впиваясь в ее плоть, когда прорывалась сквозь них.
— Давай! — дразнила она, влепив ему пощечину. — Делай то, за чем пришел!
Мортарион сопротивлялся, по-прежнему рассчитывая на огромную силу постчеловеческой мускулатуры и пытаясь разорвать ее на куски голыми руками.
Лермента плюнула в примарха, и кислотная слюна ослепила его на один глаз.
Это сработало.
— Барбарои! — заревел он, и выгравированные в комнате руны засветились. Из центра кругов неожиданно задул горячий ветер, цепляясь за открывшуюся истинную форму и терзая ее. — Гхараз! Бегхаммон’эчжаза!
Она не могла не закричать, хотя боль смешалась с холодным удовлетворением от удавшейся провокации.
Мортарион продолжил чтение, и теперь удары кулаками, окутанными варп-молниями, наносили настоящие увечья. Он отшвырнул ее на железную раму, нанося удары в защищенный панцирем живот.
— Ну вот он, наконец, пришел за тобой, — прошипела Лермента сквозь окровавленные клыки и усмехнулась. — Ты не смог воспротивиться.
Восхитительное зловоние усвоенного колдовства и тайной магии стало резким и неотвратимым. Ворожба была внутри примарха, и он использовал ее, вопреки своим же заявлениям.
— Никогда не насмехайся надо мной, — прорычал Мортарион, брызжа слюной через отверстия дыхательной маски. — Хейджаммека! Никогда не зли меня!
Лермента осела у стены, чувствуя, как ее душу затягивает в эмпиреи. Примарх разрывал ее на куски, яростно работая кулаками, изливая весь свой гнев на изломанную физическую оболочку. Было сложно не прийти в ужас от этого — она первой увидела фрагмент того, что, в конце концов, произойдет.
Здесь — над пылающими останками Тераталиона — зарождалось будущее Повелителя Смерти.
И когда Лермента умирала, а ее подлинное тело затягивало обратно в пасть эфира, она сумела насмешливо отсалютовать Мортариону.
— Приветствую, Владыка Чумы! — выкрикнула демон изувеченной пастью. — Клянусь богами, ты учишься быстро.
Затем смертная вселенная раскололась, и Лерменту захлестнул подобно приливу варп.
Тяжело дышавший Мортарион стоял над ее изувеченным телом и чувствовал запах ихора на перчатках, который оставлял такие же следы, что и кровь.
Сердца примарха бились в унисон, но он чувствовал отвращение от боя. Ему хотелось вырвать, избавиться от леденящей тошноты, которая давила тяжестью на желудок.
Но было что-то еще. Он вспомнил обещания Малкадора: казалось, регент произносил свои сладкие речи вечность назад.
«Настанет день, когда во всем этом больше не будет необходимости».
Сигиллит был неправ: ошибался или же просто лгал. Теперь этот день никогда не настанет, и притворяться не было никакого смысла. Возможно, теперь придется отвергнуть все прежние убеждения, даже самые ранние, сформировавшиеся в газовых облаках воспитавшего Мортариона мира, который он и любил, и ненавидел.
Он вспомнил и свои собственные слова.
«Я никогда не стану служить в вашем крестовом походе, пока среди нас есть колдуны».
Слишком долго его все использовали — Никея осталась в прошлом, а все данные там обещания оказались пустыми. Сейчас космос кипел колдовством, более смертоносным, чем когда-либо, и примарх чувствовал на себе хватку его щупалец.
Он посмотрел на покрытый гравировкой пол, на обереги, символы и руны. Он должен узнать больше. Он должен освоить все пути погибели. Он должен, возможно, давно зная об этом, стать тем самым существом, которое всегда ненавидел.
— Да будет так, — прорычал он, вернувшись в центр колдовского круга. — Здесь все и начнется.

Джон Френч
ЧЕРНОЕ ОКО

За краем неба всегда ждет новый горизонт,
Всегда можно сделать еще один шаг и увидеть новое солнце.

— из «Стихов о зените Великого крестового похода» (Песнь XIX) 
автор Кэл Квинт

Я знаю, что ты здесь. Я вижу тебя в темноте твоего сна. Мы пока не встретились и не встретимся еще какое-то время. Ты даже меня не слышишь, но это неважно. Можно не слушать, но все же услышать правду. Поэтому я объясню тебе. Объясню, потому что не могу показать. И тебе придется понять, потому что иначе я останусь наедине с этим даром — и этого я не выдержу.
Все началось с трех слов, произнесенных примархом.
— Мы идем внутрь.
Мы.
Идем.
Внутрь.
— Вот мой приказ. Выполнять. Немедленно.
Я должен подчиниться. Таковая моя функция. Такова моя жизнь. Я и корабль, и его курс, я направляюсь туда, куда прикажут. Я занял свое место и кожей ощутил тепло в металле навигационного трона. Мои поры сочились потом, ставшим розовым от крови.
Я был не один — соседние троны заняли мои братья. Их тела казались влажными и скользкими, словно у рыб, которые на солнце покрываются слизью.
Видишь ли, нужны были трое — трое таких, как я, чтобы направлять «Железную кровь» сквозь игольное ушко пути через варп. Один смотрит и следит, а другие следят за тем, что проследил первый. Первым был я. Я был старшим навигатором, и в варпе этот корабль принадлежал мне в той же мере, что и Железному Владыке. Да, он произнес приказ, но именно я отдал корабль черной звезде.
Я сел на трон, и заслонки смотрового экрана раскрылись.
Я увидел солнце.
Плоская белизна.
Звук. Осколки стекла звенят, ударяясь друг о друга.
Диск, сотворенный из ночи.
Черное солнце росло, а я сжимался на своем троне. Чувствовал, как звук вибрирует в горле. Резь в моих человеческих глазах. Едкие слезы на щеках.
Мы идем внутрь.
Я смотрю своим истинным зрением.
Не-свет этого солнца проникает в зрачок моего третьего глаза.
И я вижу.
Нас создали, чтобы видеть. Я навигатор из дома Тал, и наш дом лишь один из многих. Мы выглядим как люди, но ими не являемся. Мы — боковая ветвь, искусственные создания, продуманная реакция на необходимость, если угодно. Навигаторы могут смотреть в варп, различать его течения и вести корабли на расстояния, пересечь которые при соблюдении законов пространства и времени можно было бы лишь за тысячи лет. Ради этого мы и выведены, ради этого защищается наш генетический фонд, а дома получают привилегии. Третий глаз в моем черепе — портал между безумием варпа и человеческим сознанием. Мой разум способен смотреть на невозможное и не сломиться при этом.
Мне доводилось видеть кошмары и даже более страшные вещи — и я выжил. Я оставался собой.
До тех пор, пока служение IV легиону Астартес не привело меня к черной звезде в самом сердце раны, которую создало рождение бога.
Да, я говорю «бог».
Как еще мне их назвать? У нашего разума, у нашего понимания и языка есть предел. Поэтому я говорю «бог», зная, что он существует — что они существуют, — но все же понимаю, что этим словом не передать полностью их сущность. Они — сокрытая истина, закономерность в варпе, которую я так и не разглядел. Они — то, что ждет за порогом.
И я увидел их. Увидел самую суть.
Черная звезда приняла нас.
«Железная кровь» скользнула в жерло тьмы. Реальность истончилась до линии, проведенной на черном листе. Я слышал тишину, и она кричала. Свет обрел твердость. Твердость породила фигуры из света и отражений. Координаты, измерения — все рухнуло из реальности в бездну. Одно мгновение, быстрее мысли и бесконечнее времени, тянулось и тянулось, пока не обратилось в звук, всегда существовавший, но до сих пор неслышимый.
Пока он не стал смехом. Целой вечностью смеха.
А потом он закончился, и я вопил на стальном троне, и мир, сложенный из противоестественных ощущений и резких граней, все летел кувырком. Ревели сирены, стены сочились алым. Металась команда. Потеряв направление, вращался корабль — и мысли, и звезды. Медики бросились ко мне, они держали меня, и в их глазах был крик — крик страха. Я слышал слова — или «алхимические формулы», — и эти слова казались мне облачками красного пара. А потом в мою плоть вошла первая игла.
Красный свет. Визг машин. Иглы…
…и потом тишина.
Теперь я вижу сны. Они приходят на волнах успокоительных на дне бездны в глубинах мертвой планеты, называемой Талларн. Здесь меня держат сыны Пертурабо. Здесь держат нас всех — тех, кто проник в черную звезду с открытыми глазами. Нас будят, когда им нужно, чтобы мы видели для них, чтобы вели их и дальше по дуге круга, который они хотят завершить.
Они думают, что понимают.
Но они не способны понять, и не поймут никогда.
Чтобы понять, нужно видеть.
Я вижу тени в глубинах этого мира. Целую жизнь я путешествовал в царстве нереального, смотря на него глазами человека. Теперь я тот, кто смотрит на мир смертных глазами бога.
И я всегда вижу.
Я вижу и теперь. Вижу, даже паря во сне и тишине. Вижу тебя, сына железа, как ты прячешься в темноте под слоями земли и камня. Я вижу тебя и рассказываю тебе о тайнах, но ты никогда не услышишь моих слов. Эта последняя тайна — мой дар тебе, дар из самого сердца черной звезды, где сходятся смертность и вечность.
Если смотреть отсюда — с другой стороны тонкой, не толще кожи, завесы реальности, — вы все не сильны и не слабы, не благородны и не жестоки.
Вы не герои.
Вы слепцы.
А вселенная видит вас.
И смеется.

Энди Смайлли
ДОБРОДЕТЕЛИ СЫНОВ

— Плохие из нас отцы, брат, — говорю я, глядя на скрытую бронёй спину Гора. Внимание моего брата разделено, он, как и всегда, разрывается между ролями примарха — отца легиона и боевого командира. Гор стоит во главе временного зала военных собраний, сверля глазами висящий на стене огромный гололит.
— С чего бы? — спрашивает он, не оглядываясь.
— Отцовский долг — наставлять сынов, направлять их на путь истинный.
Тогда Гор оборачивается, и я впервые за несколько месяцев вижу его лицо. Лоб избороздили свежие морщины, а глаза сузились от бремени, которое мои слова облегчить не могли.
— Взгляни, чего добились наши легионы, — говорит Гор, показывая на гололит. В этот момент передо мной гордый отец, защищающий своих сыновей. На экране проступают и уносятся прочь подробности тысячи войн в сотне звёздных систем. Вытканный из них гобелен информации и тактических данных повествует о неудержимой мощи наших детей, способных сокрушить любое, даже самое яростное сопротивление и завоевать миры. — Сколь много бы они добились без нашего руководства?
Он вновь командир. Я улыбаюсь, думая, замечает ли брат мгновения, когда сменяются его роли, и качаю головой.
— Нет. В такой логике есть изъян. Наши сыны рождены для войны, этому мы их не учим. Сражаясь во имя нас и нашего отца, они действуют из повиновения, из долга и чести. Мы используем их как инструменты для своих целей, но чему мы их учим?
— Смогли бы мы научить их быть чем — то иным?
— Будь мы лучшими учителями, то смогли бы помочь Пертурабо принять своё место или облегчить разум Лоргара. Мы смогли бы направить Ангрона и дать Кёрзу душевное равновесие. Наши изъяны как отцов вдвойне отражены в наших неудачах как братьев.
— Нет, — голос Гора твёрд как сталь, а его решимость непоколебима. — У каждого из нас есть предназначение. Император знал это и предусмотрел. Все мы — мечи или щиты, нужные в Его замыслах.
— Но разве не приходится брошенным на арену воинам сражаться и мечами, и щитами?
— Дело не в оружии, брат, а в мастерстве, с которым его используют.
— Вот именно, брат, но все мы знаем лишь один путь, по которому и направляем свои силы.
— Что тревожит тебя, Сангвиний? — Гор обращается ко мне так же, как я обращаюсь к своим капитанам, скрывая узы братства за маской ответственности и воли.
— Ничего, — лгу я.
Я не рассказываю брату о своих видениях, о дворце Императора, сжигаемом неестественным пламенем. Не рассказываю о своих кошмарах, о страхе, что мой легион утонет в собственной проклятой крови. Да и о чём говорить? Я не могу представить ни врага, который нападёт на Святую Терру, ни катализатора, который отправит всех моих сынов до единого в пасть безумия.
Я надеялся, что из всех братьев смогу поделиться сомнениями хотя бы с Гором, но чувство внезапного одиночества заставляет меня умолкнуть.
— Просто праздные раздумья, — я отворачиваюсь и выхожу из зала.
И память о видении следует за мной. Он было похоже на предвиденье изъянов, на поучительную историю о том, что нельзя полагаться лишь на свои сильные стороны. Видение говорило о моих сынах и их неудачах. На последней Буре Ангелов — ритуальном поединке, чья традиция восходит к далёким и забытым временам Ваала — я пытался научить своих самых непохожих детей подобию равновесия. Но на вершине дуэльного камня, забыв обо всём, кроме жизни и смерти, они не вняли моим учениям.
Я вздыхаю.
Истинное знание приходит лишь тогда, когда его приносят перемены обстоятельств, ведь мы, самовлюблённые существа, цепляемся за свои привычки, словно свергнутые короли за руины сгоревших владений. Эту пословицу я запомнил ещё в детстве, услышав её от первых старейшин. Слова впиваются в меня, словно гвозди. От гнева сжимаются кулаки. Амит и Азкаэллон — вот мои меч и щит. Но им надлежит стать чем — то большим, скрестив клинки с сынами моих братьев.
Я научу их важности уроков прежде, чем грянет новая Буря.

Азкаэллон

На Генвинке всегда идут дожди. Всю планету захлёстывает непрестанным ливнем, превратившим континенты в топкие болота, а терзающие моря бури бьют по утёсам. Противник прячется в ядре планеты. Завтра наши роты опустятся в глубины этого мира и принесут врагу возмездие Императора. Сегодня мы стоим на палубе из стали и адамантия, на вершине огромной платформы, стойко стоящей на пути грозных волн. Я снимаю шлем и чувствую на коже капли дождя. Мгновенно промокнув насквозь, волосы прилипают к затылку.
— И где же остальные твои воины, Азкаэллон? — мой соперник показывает на пятерых Сангвинарных Стражей, сопровождающих меня. Это Люций, величайший мастер клинка во всём Третьем легионе. Лицо его благородно и аристократично, а прибитые бурей волосы непокорно хлещут по ветру. Он выглядит так, словно рождён для поединков, но всю красоту Люция портит замаравшая лицо презрительная усмешка.
— О, мне не нужно столько зрителей, как тебе, — отвечаю я, показывая на тысячу легионеров, Детей Императора, стройными рядами стоящих на той стороне.
— Твои воины ведь всё равно услышат о поражении, — в улыбке Люция много ехидства, но нет тепла и искренности.
И у него есть причины для такой самоуверенности. На лице Люция нет ни одного шрама, что редкость для космодесантников, а тем более для воинов, сражавшихся в сотнях поединков. Я спокойно смотрю ему в глаза.
— Лишь глупец хвалится победой, которую ещё не одержал.
— Возможно, — недовольно кривится Люций от моих слов. — Думаю, что и простым солдатам иногда выпадает счастье, — он шагает вперёд нарочито развязно, никуда не спеша, и обнажает меч. — Но не жди его сегодня, Ангел.
Его оружие совершенно. Это узкий и долгий меч с обвитой проволокой рукоятью, более длинной, чем я мог бы ожидать от такого клинка. Он улыбается, видя, что я изучаю оружие, и эффектным взмахом поднимает его клинком вверх.
— Он сделан под старину. Длинная рукоять позволяет мне менять хватку, — Люций показывает, как, легко переходя на двуручный ухват, а затем обратно. Я хмурюсь. Люций — нарцисс среди легиона перфекционистов. Он бьёт эфесом меча по закреплённому на левой руке боевому щиту, — Теперь, если не возражаешь, начнём же.
— До первой крови, — я обнажаю саблю с широким клинком и эфесом тех же цветов золота и меди, что и мои доспехи.
— Как пожелаешь. До первой крови, — насмешливо кланяется Люций, начиная обходить меня. Он идёт важно, всем своим видом показывая небрежность и безразличие. Он играет на публику и язвит, перебрасывая меч из руки в руку, глядя то на рукоплещущих Детей Императора, то на меня, словно вспоминая, что здесь есть и его соперник. Но это лишь представление. При всей своей манерности он не делает ни единого небрежного шага, ни на пядь не углубляется на дистанцию удара, никогда не отводит в сторону клинка.
Для Люция это не игра.
Я стою на месте. Мне некуда спешить. В отличие от многих своих братьев, я не скор на… восторженный гнев. Я привык к терпению, необходимому, чтобы защищать отца — воителя, которому вряд ли когда — нибудь потребуется моя защита. Но надменный Люций не привык терпеть.
Проходят ещё десять ударов сердец.
Дети Императора начинают уставать от ожидания, ликующие крики и насмешки сменяются скучающим молчанием. Люций прищуривается, заметив это.
— Я был готов дать тебе ударить первым, дать возможность сразиться на равных перед поражением. Но… — он останавливается, и насмешливая улыбка вновь появляется на его лице… — эта ночь не будет длиться вечно.
Он атакует.
Я вижу лишь проблески движения меча, клинок мелькает, словно бесплотная тень. Но его укусы жалят. Мне удаётся лишь отвести спешными блоками выверенные удары, защищая саблей открытое лицо. Десяток раз Люций царапает мои доспехи. Если бы он пролил хотя бы каплю крови с моей щеки, то поединок бы завершился.
И с каждой царапиной Дети Императора ликуют. Они кричат и бьют сабатонами в унисон с аплодисментами по стальной палубе платформы. Люций медлит.
— Мне приятно, что у тебя есть хоть какие — то задатки мастерства. Какое удовольствие от лёгких побед?
Я морщусь и делаю вид, что устал, стараясь дышать быстро и резко, словно задыхаюсь. Люций попадается на наживку, и делает шаг вперёд, готовя удар в опорную ногу. Но он слишком самоуверен. Я игнорирую его блеф и парирую клинок, летящий к моему лицу, а затем ударяю в ответ, схватив саблю обеими руками и метя в его живот. Для парирования мы слишком близко. Он петляет, принимая удар, лишая его замаха и встречает боевым щитом. Мой клинок вздрагивает, пробивая вдоль щита длинную борозду. Я кручусь и меняю хватку, а затем ударяю клинком назад.
Ничего. Я недостаточно быстр. Люций уже выскочил из зоны замаха.
— Да, давай же устроим им представление! — он разводит руками, указывая на толпу, но глаза его прищурены, а кровь кипит под напускным самодовольством.
— Кузен, твой голос меня утомляет, — рычу я. — Давай закончим всё молча.
И тогда я вижу это. Уродливый, горделивый гнев, бурлящий под внешне безмятежной маской мастера клинка. Люций крутит в руке меч, и пустая улыбка вновь рассекает его щёки.
— Мы ведь не на войне, братец, почему бы нам не насладиться этими мгновениями?
— Люций, я вижу самую твою суть… — при этих словах его лицо суровеет, и уголки глаз вздрагивают от гнева. — Твоя безмятежность — клинок, закутанный в шелка. Ты напоминаешь мне моего брата, Амита, который так же переполнен злостью. Но ему хватает отваги принять её.
— Расчленителя?! — Люций словно выплёвывает это слово. — Я совсем не такой!
Я не слушаю его возражений. Отвага. Странно, что именно это слово вспомнилось мне при мысли о характере Амита. Но мой брат бы не разводил плясок. И теперь улыбаюсь я, представляя, как бы сражался Амит или, скорее, как бы он набил Люцию морду. Я почти слышу, как хрустит нос мечника, сокрушаемый ударами латных перчаток. Тяжёлые удары звенят в моём разуме, пока не начинают биться чаще сердца…

Я вижу, как Люций шевелит губами, но слышу лишь грохот в груди. Защита, стратегия боя, честь — всё это лишь тихий шёпот, исчезающий в рёве растущего гнева.
Рот Люция движется вновь. Я отвечаю рыком.
Он готовится атаковать, но я бью первым. Я бросаюсь вперёд, подняв саблю над головой. Он блокирует удар клинка, отводит обратный взмах и отходит в сторону, прочь от пинка. Я наступаю. Один стремительный горизонтальный взмах, другой — я меняю хват раз за разом. Моя внезапная ярость застаёт его врасплох. Он умеет и защищаться, но слишком держится за позицию, что позволяет мне подойти достаточно близко, так, что он не может замахнуться. Я больше его. Сильнее. Это мой шанс. Я выпускаю саблю и хватаю рукоять меча обеими руками. Притянув Люция к себе, я наношу сокрушительный удар головой. Но Люцию хватает ума пригнуться, и я кривлюсь, ударив лбом о его крепкий затылок. Кряхтя от натуги, я поворачиваю его и бросаю вместе с клинком через палубу.
— Это тебе не уличная драка! — в голосе Люция всё ещё слышна усмешка, но в глазах вскочившего на ноги мечника сверкает ярость. — Первая кровь — это первый порез клинком. Грубая сила не принесёт тебе победы.
Я наступаю.
— Ты ничего не забыл, Кровавый Ангел? — Люций ухмыляется, показывая острием меча на мои перчатки.
Я смотрю и вижу, что мои руки пусты. Проклятая ярость — я оставил меч на палубе позади. И в это мгновение я начинаю уважать то, как сражается Амит. Ведь потерять контроль и при этом продолжать владеть собой сложнее, чем кажется на первый взгляд.
— Это состязание окончено, — насмешливо говорит Люций.
— Тогда почему ты пятишься от меня, мечник?
Сквозь самодовольный вид проступает замешательство, но он не отводит глаз. Как я и ожидал. Люций слишком опытен, чтобы купиться на примитивный трюк. Но если бы он покосился через плечо, то понял бы, как близко подошёл к краю платформы. Мои слова сделали своё дело. Недолгие сомнения в мыслях Люция, мгновение, когда инстинкты заставили его пятиться, а не идти вперёд — вот и всё, что мне было нужно.
Я бросаюсь на мечника.
Когда я врезаюсь в него, то чувствую, как что — то рассекает щёку. Инерция столкновения сбрасывают нас через край. Мы оба летим вниз, и я сжимаю руками его пояс. А над нами хохочут и кричат Дети Императора, насмехаясь над падением своего чемпиона.
— Ты проиграл! — отчаянно, словно умоляя, кричит Люций, перекрикивая ветер.
— Я знаю.
Я улыбаюсь и развожу руки. Нас раскидывает в стороны. Я закрываю глаза и наслаждаюсь, чувствуя спокойные прикосновения дождя, несущего меня к морю. Да, Люций победил в поединке, но он жаждал другой победы. Восхищение, обожание и преклонение боевых братьев — вот за что он боролся. Когда нас подберут, порез на моей щеке уже исцелится, мгновение триумфа пройдёт. Его победу, как и всё остальное на планете, смоют океаны Генвинки.

Амит

Мы победили. Мы перебили врагов и вернули Императору ещё один мир. Я размял шею и повёл плечами. Меня ждал ещё один бой.
Я пригнулся, проходя под естественной аркой в расщелину, выдолбленную в скале.
Если у этой планеты и было имя, то мы так и не удосужились её узнать. Пусть этим занимаются люди, чьи дела не столь кровавы. Однако мы называли её Печью, что прекрасно подходило планете, чьи холмы высохли под безжалостным светом четырёх солнц. Я прошёл ещё шесть шагов. Если расщелину и можно было назвать прямой, то лишь потому, что она не петляла. Местами её сужали выступающие скалы. Неровные камни царапали наплечники, но трескались и падали под напором моего бронированного тела. В конце концов, я вышел к мелкому, почти круглому водоёму у подножия горы.
Кхарн ждал меня.
За его спиной хромал другой Пожиратель Миров в покрытых трещинами и выбоинами бело — голубых доспехах, почти валясь с ног, но заставляя себя идти к другой расщелине. Кхарн увидел, куда я смотрю, и улыбнулся.
— Это была разминка, — его улыбка была пустой, словно заполнявшей пробел между дёргающимися пальцами и цепляющим уголки глаз гневом, а голос звучал хрипло и гортанно. — Чтобы в ушах не звенела кровь, пока я ждал.
Он был прав. Я опоздал.
— Не мог прийти раньше, — ответил я, не извиняясь и глядя в глаза Кхарна. — Сержант Баракиил потребовал, чтобы я отдал ему право почётного поединка. И я дал ему возможность сразиться за неё.
— Как скажешь, — в голосе Кхарна, смотрящего на меня, не было угрозы. — Я знал, что в конце здесь сразимся мы.
Меня с ним связывало многое и раньше. По воле моего примарха мы бились друг с другом в бойцовых ямах «Завоевателя» в дни, когда вместе не сражались на поверхности этого мира в многомесячной войне. Мы убивали одних врагов, проливали кровь на одну землю. Я видел своё отражение в его тёмных глазах и неохотно признавался себе, что не только это нас объединяло. Мы видели друг в друге собственную жажду крови, гнев, похищающий всё остальное. По правде сказать, иногда нас можно было различить только по цветам доспехов. И даже сейчас мы были в равной мере напряжены. Мы были одинаково чужими в мирное время, пристрастившимися к войне, жаждущими знакомых объятий насилия.
— Возможно, что мы больше не встретимся вновь. Я бы не уступил никому возможности вновь схватиться с таким соперником.
— Немногие так охотно ждут встречи со мной, — усмехнулся Кхарн.
Склоны гор над нами были пусты. Это был наш бой, бой для нас. Его не увидят ни мои Кровавые Ангелы, ни его Пожиратели Миров.
— Значит, это будет подходящим концом для нашей встречи, — ответил я, а затем скривился. — Но здесь нет чести. Это не настоящий бой.
— Ты не разочаровываешь, Расчленитель, — Кхарн улыбнулся, и в этот раз улыбка была такой же настоящей, как и текущий по его виску пот.
Расчленитель.
Это имя редко звучало из уст тех, кто не относился к командованию легиона. Я был Кровавым Ангелом, капитаном, меня звали Амитом, и всё же — как и прочие слова — в сравнении с Расчленителем они казались не столь уместными.
— Да это и не бой, — продолжил Кхарн. — Поэтому давай выкуем собственную честь. Давай схватимся во плоти и крови. Сразимся как воины, а не символы чести или носители каких — то там титулов, — он ударил себя кулаком в грудь. Я кивнул. Мы оба молчали, снимая броню до комбинезонов, открывая шрамы, которые, словно толстые верёвки, оплетали наши тела.
— Выстоит лишь один, — наконец, произнёс я, продолжая глядеть на Кхарна.
— Как скажешь, — он кивнул и протянул руку.
Я шагнул вперёд и в воинском приветствии сжал его запястье. Мы будем сражаться до тех пор, пока один из нас больше не сможет подняться.
— Давай же выясним, чья кровь гуще — Ангела или Мясника! — при этих словах лицо Кхарна дёрнулось от бешенства, а мои сердца забились чаще.
Мы вместе подошли к стойке для оружия на краю ямы, ощетинившейся длинными клинками и древковым оружием. Тяжёлые дубины лежали рядом с шипастыми цепами, тычковыми ножами, баклерами… Я выбрал короткий тесак. Его неровное лезвие затупилось, но клинок был тяжёлым и прочным. Это оружие не рубило и не рассекало. Оно крушило кости и разрывало плоть.
— Хороший выбор, — проворчал Кхарн, снимая со стойки топор и безыскусный молот. — Гораздо лучше, чем ножик, которым со мной дрался твой братец Азкаэллон.
— Ты никогда не увидишь во мне что — то от брата, — Я сдержал смешок, взяв длинную шипастую цепь, и обмотал её вокруг левого кулака. — Этот бой недолго будет идти на расстоянии взмахом клинков.
— Да, он будет жестоким и кровавым.
Вооружившись, мы встали в пяти шагах друг напротив друга.
Я видел лишь Кхарна.
Вой ветра, царапающего скалы ущелья, заглушал рёв крови, мчащейся по моим мускулам. Пальцы сжались вокруг оружия так, что побелели костяшки. Я сместил вес вперёд. Это всё, что я мог сделать, чтобы остаться на месте. Я представил первые мгновения схватки, как мой клинок отбросит топор Кхарна в сторону и ударит по его рукам. Я видел, как мои кулаки будут крушить его лицо. Я хотел бить его вновь и вновь. Слушать, как стучат мои сердца, как трещат его кости. Я ничего не хотел увидеть так сильно, как поверженного Кхарна.
Он взревел и бросился на меня. Я прыгнул вперёд, гортанно рыча. Я поднял вверх клинок, блокируя несущийся к моей шее топор. Оружия встретились с грохотом, отдача и дрожь прошла по руке. Сила Кхарна поражала. Я подался вперёд, когда его молот полетел к моему бедру. Резко ударил левой рукой вверх и скривился, когда мы столкнулись запястьями. Я обхватил рукой его плечо и дёрнул, бросая секач, а затем ударил локтем в челюсть. Он поднял руку, чтобы защититься, и зарычал, когда удар пришёлся в мясо его бицепса.
Забыв об оружии, мы колотили друг друга кулаками и ногами, борясь за превосходство.
Он ударил меня в нос головой, кровь потекла в рот.
Кулак врезался в его рёбра, хрустнули кости.
Его зубы впились в моё плечо.
Ударом лба я разбил ему зубы.
Мы держались, стояли под непрестанными ударами, перемазанные в крови, поте и слюне.
— Ты сдерживаешься, — зарычал Кхарн, сплёвывая кровавую слюну. — Дай мне всё.
— Как и ты, — ответил я, ударяя локтем в лицо.
— Я должен, — его кулак летел к моему правому глазу. — Когда меня захлёстывают Гвозди Мясника, я теряюсь. Пока они не насытятся, — Кхарн подтянул мою голову ближе ко рту и захрипел. Было слышно, как булькает во рту кровь. — А они никогда не насыщаются.
— Истинную ярость невозможно подделать. Она в крови, — и тогда, заглянув в глаза Кхарна, я понял, что ошибался. При всей своей злости мой гнев был частью меня, но ярость Кхарна была вынужденной, вымученной, оскорблением плоти. Его разум был не создан для таких испытаний. И тогда я увидел Кхарна, захлёстнутого его Гвоздями. Я видел это в слюне, текущей изо рта, в дёргающихся глазах, словно лезущих из орбит. Моя левая нога подогнулась, когда Кхарн впечатал в неё свой удар. Он ударил вновь, и бедро вспыхнуло болью. Я зарычал и ударил его, метя в горло. Это дало мне время. Я застонал от боли, отбрасывая Кхарна, а затем отступил и восстановил равновесие.
— Ты… проиграл, — лицо надвигающегося Пожирателя Миров скривилось в усмешке. — С пути… не уйти. Мы должны двигаться дальше.
Я пошатнулся, когда его кулак ударил меня в ухо.
Он был прав. Преимущество в таком бою было у него.
Я пытался защититься от жестоких ударов ногами и руками, и руки уже болели от напряжения. Скоро я ослабею, и он разобьёт мне череп. Рот Кхарна открылся, он рычал, но я этого не слышал. Его крик заглушила ревущая в моей голове, сгущающаяся перед глазами кроваво — красная дымка.
Нет. Не эта битва заберёт меня.
Колено Кхарна врезалось мне в живот, выбивая воздух. Перед глазами всё поплыло. В лицо ударил свет солнц, золотое ослепительное сияние — цвет брони Сангвинарных Стражей Азкаэллона. При этой мысли я нашёл в себе силы улыбнуться. Мой брат никогда не побеждал меня в бою, но всякий раз переживал мою ярость.
Я бросился на Кхарна, уходя от удара, который мог сломать мне челюсть, и схватил его руками за шею. Он подался вперёд. Мы рухнули.
Даже падая, он продолжал меня колотить. Он рухнул на меня, придавив грудь ногами. Я закрыл руками лицо, отчаянно защищаясь от бешеных ударов кулаками и локтями, способных раскроить череп. С каждым ударом бешено колотящихся сердец он бил вновь и вновь. Я рычал от ярости, борясь со всеми своими инстинктами, требовавшими ударить в ответ. Если я сдвину сейчас руки, то умру. Он разобьёт мой череп о скалы так же неизбежно, как солнца потом запекут кровь. Я ждал, пока Кхарн бил, бил, бил…
Его гнев не был согласован. Левая рука не следовала за правой в экономии движении. Правая, правая, правая… Прореха между ударами становилась всё больше, пока его излюбленная рука уставала.
Кхарн бил. Я ждал.
Удар. Боль. Я ждал.
Поток нечленораздельных проклятий из глотки Кхарна. Новый удар. Я ждал.
Новый удар.
Ответ.
Я обхватил своей левой рукой его правой и прижал к его телу, навалившись всем весом. Мы покатились. В этот раз я оказался наверху. Сначала Кхарн и не заметил ничего. У меня была возможность ударить.
И я ударил. Ударил с такой силой, что оставил в челюсти вмятину, сломал кулак, и кровь потекла на скалы из черепа Кхарна. Вложил весь свой весь в удар локтя в лицо. Хрустнули кости. Я не обращал внимания на боль в рёбрах, содрогающихся от яростных ударов, когда схватил его голову двумя руками и впечатал в землю.
Кхарн замер. Я отполз в сторону.
Я слышал, как бьётся и течёт словно далёкая волна кровь в моих венах. Она требовала, чтобы я встал. Но я не мог.
— Ничья… — выдавил из себя я.
— Никакой… ничьей, — невесело и злобно расхохотался Кхарн. — Наш бой… не окончен.
— На сегодня окончен.
— Так закончи!
Но я молчал, закрыв глаза. Я видел лишь Кхарна, и у Пожирателя Миров было моё лицо.

Буря

Это был девятый день девятого месяца. Время Бури Ангелов настало. Я стоял в центре дуэльного камня и ждал своих сынов. Прошло больше года с тех пор, как я последний раз видел Амита и Азкаэллона, отправив их сразиться с Люцием и Кхарном. Я повернулся к двум статуям Императора, нависавшим над главной аркой зала. Между ними горела одинокая кроваво — красная свеча. Воск почти выгорел, и, когда свеча угаснет, начнётся Буря. Сто ударов сердца я смотрел на огонь, неподвижно горевший в застоявшемся воздухе. Он дрогнул лишь под конец. Я смотрел, как он мерцает и угасает. Пройдёт ещё мгновение, и свеча сгорит. И в это же мгновение она вспыхнет ярче всего.
Тогда я подумал о своих сынах, и мой дух дрогнул, как и свеча. Я подумал о моих Ангелах и о ярости, с которой они сражались среди звёзд. Сколь долго пламя сможет сдерживать притаившуюся в их крови тьму? Дурные предчувствия вытягивали из меня силы, когда я размышлял о последних днях своих детей и ужасных разрушениях и утратах, которые тогда произойдут.
— Владыка Сангвиний.
Сильный голос Амита вырвал меня из раздумий. Я напомнил себе, что пламя продолжает гореть. Судьба моей родословной ещё не предрешена, и, если я стану лишь наблюдателем, то сейчас должен буду направлять своих сынов. Я обернулся и увидел, как Амит стоит под восточной аркой, неровным каркасом из тёмной меди и зазубренного железа. Он не кланялся и не салютовал, ведь в этом месте не было чести, лишь жизнь, смерть и мгновения, отделяющие одно от другого.
Он пришёл как Алчущий Крови. Нападающий, разрушитель. Несомненно, он был рождён для этой роли. Я вздохнул.
— Владыка Сангвиний.
Раздался с другой стороны зала голос Азкаэллона. Я не повернулся к нему навстречу. Он стал Спасителем. Моим защитником.
Я ощутил, как тяжелеет сердце, а руки сжимаются от гнева.
Я ошибся. Урок не пошёл впрок.
Они выбрали те же роли, которые играли всегда.
Я неподвижно стоял, пока они поднимались на дуэльный камень и готовили клинки. Я кивнул, повелевая им начать, и закрыл глаза. Я не хотел вновь смотреть на привычное зрелище. Я едва замечал, что происходит вокруг. Азкаэллон никогда не позволит Амиту ударить меня, а Расчленитель всегда будет пытаться. Мой разум блуждал, скользил по нитям раздумий, но тут…
В знакомых ударах ваальской стали, в фоновом шуме Бури, в которой я стоял долгие годы, что — то изменилось. В этот раз в скорости и ритме было нечто иное.
Изменение привычного хода боя.
Я открыл глаза, и увидел, как Амит оступился и подался назад под яростными ударами Азкаэллона. Я мысленно улыбнулся, видя, как Азкаэллон развивает успех всё новыми яростными взмахами меча. Но Амит держал себя в руках и парировал каждый удар, пока не нашёл брешь. Его атака была идеальной. Азкаэллон остановил клинок лишь тогда, когда он уже летел к моему животу. Я наблюдал с искренним интересом.
Но перерыв в привычном ритме боя был недолгим, и уже к следующей сшибке мечей они вернулись к своей истинной природе. Амит атаковал, не сдерживая гнева, жертвуя защитой ради возможности победы. Успокоившийся Азкаэллон сражался взвешенно и хладнокровно, не желая рисковать ради смертельного удара. Но бой шёл, и вновь и вновь, то тут, то там я видел в каждом из них проблески другого.
Я ошибался, думая, что они смогут изменить свои роли. Гор был прав — мы те, кто мы есть. Но мы можем смягчить, сгладить свои изъяны добродетелью братьев. И тогда я узнал надежду. Словно третье сердце она медленно билась в груди, ожидая возможности ускорить пульс, забиться чаще, обещая славное будущее.
Я видел слишком много возможных погибелей, чтобы верить, что меня и мою родословную ждёт прекрасная судьба. Но теперь груз уверенности не сокрушал меня, ведь когда придёт день, и мои сыны поддадутся тьме в своей крови, то, надеюсь, добродетели сражающихся вместе с ними удержат их в свете.

Гай Хейли
ВЕНОК ВЫЗОВА

Все звали его Убийцей Титана, но Лукреция Корвона не заботило прозвище. Он был капитаном 90-й роты XIII Легиона, и ему вполне хватало чести, дарованной этим званием.
Здесь, на Марсовой площади, Корвон стоял вместе с братьями, выжившими в боях Теневого крестового похода и разорения Калта. Они построились в десять шеренг по тринадцать воинов, ветераны и вчерашние неофиты, равно не обращавшие внимания на звания и чины. Их объединяло чувство братской близости, стиравшее границы капитулов, рот и миров, из которых они явились сюда. Нечеловечески огромные и грандиозные в полированной боевой броне, воины блистали под ярким солнцем Макрагге обновленными знаками своих побед на службе Легиону.
Корвону не раз доводилось стоять в благородном строю Ультрадесанта, но сегодня все было иначе. Молот и наковальня войны по-своему изменили каждого из его собратьев, и там, где прежде радовала глаз совершенная идентичность доспехов, теперь встречались все возможные их образцы. Некоторые ветераны даже носили комплекты брони, составленные из разных типов шлема, нагрудника и поножей. Однако, никто из воинов не мог и подумать о том, чтобы отказаться от доспехов, верно служивших им в самые мрачные дни, и мастера-оружейники тщательно и любовно очистили и починили снаряжение героев Ультрамара.
Штифты выслуги лет, нестандартное оружие, собранные своими руками доспехи — все это рассказывало о ветеранах больше, чем любая летопись их свершений. Сегодня воинам были разрешены любые причуды, лишь бы те говорили об их победах. Ведь они победили! Всё-таки победили, вопреки всему!
И сегодня их награждали за это.
Даже в столь сиятельной компании Корвон умудрялся обращать на себя внимание. Помогал, конечно, и высокий, относительно генетических братьев, рост, и массивный доспех типа III «Железный», доработанный с расчетом на сражения в вакууме, но первым бросалось в глаза нечто иное — геральдические цвета капитана. Синему кобальту пришлось уступить половину места выбеленной кости, как на броне, так и на личном знамени, тоже разделенном на четыре части. Эмблемы Девятого ордена и Девяностой роты были вполне ожидаемы, но из верхнего левого угла на собравшихся смотрел символ, явно взятый не из архивов Легиона.
Это было темно-синее кольцо, усеянное острыми лучами.
Не занятую героями часть Марсовой площади заполняли представители собравшихся сейчас на Макрагге трех легионов, Имперской Армии, и других военных сил, а на южной и северной сторонах возвышались молчаливыми стражами два «Владыки войны». Сотни тысяч жителей города столпились вокруг, наблюдая за церемонией, и миллионы макраггцев следили за ней на своих экранах. Все они молчали, весь город обратился в слух, готовясь внимать речам примархов.
Трое верных сыновей Императора заняли широкий помост под сенью массивных Врат Титана. Чуть впереди остальных, в самом центре подиума, стоял Сангвиний, возведенный в ранг Имперского Регента. Как и всегда, он сиял собственным светом, но внимательный наблюдатель мог бы заметить тень сомнения на его лице.
Речь Ангела вышла краткой, но его загадочный брат Лев Эль’Джонсон сумел произнести ещё меньше. Возможно, они просто понимали, что сегодняшний день от начала и до конца принадлежит их третьему сородичу, Робауту Жиллиману, повелителю Ультрамара и Тринадцатого Легиона. Сегодня пришел час вспомнить о жертвах, принесенных его владениями, народом и сыновьями. Слова примарха гремели над площадью — десятки имен, десятки битв, десятки героев, рожденных в ужасные времена поражений.
Сначала Жиллиман обратился к смертным храбрецам, неулучшенным мужчинам и женщинам, что противостояли врагу клинком, лазганом и иными, менее явными средствами. Среди них была учительница в схоле, сумевшая вывести триста детей в бомбоубежище, адепт с завода, проработавший десять дней подряд без единой секунды отдыха, после того, как все его коллеги бежали, и единственный выживший из сотни портовых рабочих, отважно атаковавших неприятеля своими сверхтяжелыми погрузчиками.
Все это время Легионес Астартес недвижно стояли в своих шеренгах, час проходил за часом, и тень от южного титана, на время превратившегося в гигантский гномон, ненадолго накрыла Корвона и отправилась дальше. Жиллиман не дошел ещё и до половины списка.
Солнце уже опускалось к закату, когда последний из смертных, поклонившись своим царственным повелителям, отошел в сторону, и оруженосец Жиллимана развернул перед примархом новый свиток. Пришло время для Ультрадесантников чествовать своих братьев, чемпионов Ультрамара. Было оглашено первое имя, объявлены славные деяния и награды за них. Прозвучало несколько личных слов от примарха, и воин обновил свои клятвы верности, преклонив колено перед тремя сыновьями Императора.
Руки Корвона сжались в кулаки, и он вспомнил ночь перед празднеством.

Благодаря Жиллиману, «ночь перед» и «ночь после» быстро стали лучшими способами обозначения времени в Макрагге. Пиры и вечеринки следовали за раздачей наград так же неотвратимо, как болты вылетали из ствола после нажатия спускового крючка. Примарх по-прежнему считал жизненно важным для своих сыновей умение смешиваться с простыми людьми, готовя себя к будущей мирной службе. Ко времени, когда закончится война.
Жиллиман не изменял себе даже сейчас, когда всем было ясно, что эта пора никогда не наступит. Думая об этом, Корвон испытывал двойственные чувства. В конце концов, война была всем, что он знал в своей жизни, но капитан все равно грустил от того, что мечта отца угасала так бесповоротно.
Вся Регия Цивитата была отдана устроителям праздника, и в её барочных залах сто тридцать героев старались смешаться с простыми смертными ультрамарцами. Космодесантники возвышались среди них, подобно взрослым, случайно забредшим в детскую комнату для игр, но, в большинстве своем, две ветви человечества неплохо проводили время друг с другом. Примархи, явно по совету Жиллимана, на торжественный прием не пришли — им не удалось бы влиться даже в самую необычную компанию.
Корвон был одет в простой, строгий мундир, но на его широком поясе висели гладий и болт-пистолет. События последних месяцев приучили воинов Тринадцатого к осторожности, поэтому сейчас у главного входа стояли готовые к бою Инвиктские стражи, а подходы к зданию и крышу совместно охраняли преценталийские гвардейцы и братья-легионеры из Первого капитула. Подобные меры обостряли грусть Корвона, поскольку он хорошо знал, как нравилось его примарху по-простому общаться с народом Ультрамара. Жаль, что пастырь все сильнее отдаляется от паствы, хоть и не по своей вине.
Сам Корвон не очень любил общаться с людьми. Точнее, очень не любил.
Но прямо сейчас с ним беседовала какая-то женщина, и капитану волей-неволей пришлось обратить на нее внимание.
— … такого героизма, — закончила она.
— Да, война порождает героев, — глубокомысленно заметил в ответ Корвон и немедленно почувствовал себя полным идиотом. — Жаль, что большинство из них погибает в безвестности.
Женщину не смутила его прямота, похоже, что она не впервые говорила с космодесантником. Честно говоря, некоторым дамам нравилось флиртовать с легионерами, хотя Корвон не смог бы объяснить, зачем им это нужно, даже если бы судьба Пятисот Миров стояла на кону. Для капитана женщины были неразрешимой загадкой ещё до вступления в ряды Тринадцатого, а после у него как-то не возникало желания изучить этот вопрос. Корвон, разумеется, понимал, что стоящая перед ним дама очень красива и привлекательно одета, но для него это не имело никакого значения.
«Теоретически: ты ведешь себя как болван. Практически: ты болван», — проанализировал ситуацию Корвон.
— Вас что-то позабавило? — спросила женщина. На её губах играла ироническая улыбка, которая могла означать всё, что угодно, вплоть до сожаления о пропадающей зазря мужественности легионера.
— Да нет, так. Вспомнилось кое-что.
Она смотрела на него снизу вверх, ожидая продолжения.
— Это, в общем, сложно объяснить вот так сразу… — неловко попробовал выпутаться Корвон. Он уже был готов воззвать к старым богам Макрагге с мольбой о спасении.
Хватаясь за соломинку, капитан протянул проходящему мимо них слуге свой кубок, глубокую чашу, сделанную специально для его огромных ладоней. Сосуд, достойный сыновей полубога. К сожалению, кувшин с выпивкой был рассчитан на бокалы смертных, и слуге пришлось почти опустошить его в чашу легионера. Хлынувшая волна напитка омыла стенки кубка, рванулась к краю и, наконец, выровнялась, покрывшись легкой рябью.
«Это совсем не похоже на ту стену крови, хлынувшую из разбитого корабля, — сдержал мрачные воспоминания Корвон. — Тут намного меньше… жидкости, начнем с этого».
— Вот это порция, — весело заметила женщина. — Если бы я столько выпила, потом целую неделю не могла бы на ноги встать.
Капитан решил, что она пытается разрядить атмосферу. Не похоже, что его поведение её отпугнуло.
— Наш повелитель по-прежнему старается заставить нас ощутить себя частью человечества, — объяснил он. — Меньший объем алкоголя не возымеет надо мной никакого эффекта, а предполагается, что я должен как следует развлечься.
Скрыть раздражение всё-таки не удалось, хотя Корвон и старался. Попробовав напиток, приятно обжигающий горло, капитан узнал в нем крепкий, выдержанный макраггский бренди. Отличный сорт, прекрасный урожай.
— И это поможет вам развлечься, господин?
— Если выпью залпом целый кувшин, возможно.
Женщина задумчиво покачала свой бокал, согревая его в хрупких ладонях. Она все ещё не притрагивалась к бренди.
— И это работает? То, что вы болтаете, пьете вместе с маленькими людьми — это помогает вам почувствовать себя одними из нас?
Корвон оглядел собрание людей и сверхлюдей, одинаково пытавшихся не думать об ужасах снаружи. Они старательно вели светскую беседу, словно небо над Макрагге уже не отливало пролитой кровью, Галактика не была разорвана на части в безумии братоубийства, а весь мировой порядок не перевернулся с ног на голову. И так, словно от их поведения здесь зависел исход войны и возвращение старых добрых времен. Всё это было таким же представлением, как и то, что людям и великанам разливали бренди из одних кувшинов, или то, что для них принесли кресла одинакового цвета и формы, и все делали вид, что не замечают разницы в их размерах.
Капитан посмотрел на женщину снизу вверх. Она оставалась всё такой же тоненькой и хрупкой. Конечно, это не работает.
— Я один из вас, — ответил ей Корвон, изо всех сил стараясь поверить собственным словам. — Мне кажется, что лучше вообще не забывать о человечности внутри нас, чем пытаться вернуть её после.
— Все знают о ваших подвигах на Астагаре, и я не думаю, что они были бы под силу кому-то из солдат-людей.
Улыбка окаменела на лице Корвона, и дама, ощутив его раздражение, постаралась тут же исправиться.
— О, нет, нет! Я имею в виду не только вражеского титана, господин. Я вообще не собиралась говорить о той истории, наверняка вас уже измучили ею.
Ещё бы.
— То, как вы помогали людям отстроиться после войны. У меня ведь семья на Астагаре, — объяснила она, и Корвон слегка поклонился в знак признательности.
— Жаль, я не смог до конца наблюдать за восстановлением, меня отозвали на Макрагг для завтрашней церемонии. Одной недели хватило, чтобы разрушить Эвритмию Цивитас, но даже сейчас, два года спустя, город все ещё не воссоздан до конца, и, боюсь, никогда уже не будет.
— Он прав, наш господин Жиллиман. — Женщина склонила голову, будто оценивая Корвона. — Вы столь же незаменимы в мирном труде, как и на войне.
— Мы стремимся к этому, — заверил капитан. — Теперь, если позволите, госпожа…?
— Медуллина, — ответила она, сделав легкий реверанс.
— Что ж, госпожа Медуллина, желаю вам приятного вечера.
Поклонившись на прощание, Корвон начал пробираться через толпу важных персон, вежливо стараясь делать вид, что идет к кому-то определенному. Разумеется, это было не так, капитан искал одиночества, путь к которому вел через высокие двери на балкон. По дороге туда Корвону приходилось отчаянно маневрировать среди множества хрупких препятствий, большую часть которых составляли неулучшенные люди. Возможно, впервые в жизни ему приходилось аккуратно двигаться в толпе.
До этого капитан уделял внимание иным способностям и умениям, например, постоянной готовности к любому повороту событий. Два года назад, когда Корвон ещё не имел представления об истинных масштабах кошмара, обрушившегося на Калт, он всё же знал о предательстве и запустил оперативный отсчет одновременно с тем, как Несущие Слово и Пожиратели Миров появились в системе Астагара.
Встретив бывших кузенов стеной огня, он нашел время поразиться тому, зачем вообще они атаковали Астагар, и столь бессмысленная трата ресурсов возмутила Корвона, чуть ли не сильнее самой измены. Он не знал тогда, что подобное безумное разрушение ради разрушения было главной целью предателей, и пытался понять, какое стратегическое или символическое значение они видят в Астагаре.
Группировка, вошедшая в систему, была сравнительно невелика — пять линейных крейсеров и корабли поддержки, как раз достаточно, чтобы разорить слабо защищенный мир. Теоретически неплохо, но разведка врага допустила серьезный просчет. Они не знали о Корвоне.
Не знали, потому что его не должно было быть там. Капитан направлялся к сборному пункту на Калте, но был вынужден выйти в реальное пространство у Астагара из-за сбоев в работе варп-двигателя на флагманском корабле. Судьба или удача? Корвон не верил ни в то, ни в другое. Он оказался там в нужный момент, и только это имело значение.
Маневры приближающегося противника говорили о готовящейся наземной операции. Что ж, прекрасно. Капитан высадил собственные войска и отдал приказ кораблям атаковать врага и отступить, не ввязываясь в затяжной бой. Успешный рейд лишил предателей пяти транспортников Армии, а небольшая флотилия Корвона отделалась царапинами на корпусах. Удовлетворенный результатом, капитан приказал своим кораблям отступать из системы, решив сохранить для будущих боев хотя бы их.
Скромные орбитальные укрепления Астагара ещё немного сократили численность предателей, прежде чем вражеский флот уничтожил их и провел подготовительную бомбардировку основных населенных пунктов планеты. Подобный выбор гражданских целей в качестве главного приоритета потряс Корвона, но, сохранив присутствие духа, он организовал отход населения столицы в убежища за городской чертой. Позже, когда враг приступил к орбитальному десантированию в Эвритмия Цивитас, на улицах уже не осталось никого, кроме шестисот Ультрадесантников и семидесяти тысяч Астагарских легких егерей.
Всё это было в его оперативном отчете. Корвон позаботился о том, чтобы в него попали все детали битвы за Астагар, даже те, в которые он сам не мог поверить.
Добравшись до дверей, капитан понял, что получил краткую передышку. Балкон, на который он вышел, выглядел грандиозно, в привычном для ультрамарской архитектуры стиле полностью окружая верхний этаж Регия Цивитас и опираясь на широкую аркаду. Повсюду Корвон замечал мягко светящиеся разноцветные фонари и жаровни с веселыми угольками, окруженные уютными диванчиками на несколько человек.
Любовь Жиллимана к деталям ощущалась даже в том, что при планировке города отдельное внимание было уделено предотвращению светового загрязнения. Ночное небо над Макрагге должны были освещать только далекие звезды.
Но их не было видно, и небеса мрачно пылали тусклой краснотой. Лишь одна звезда сияла над сигнальными огнями орбитальных станций и боевых кораблей, но в её свете не ощущалось ледяной чистоты. Это был Фарос, ложная звезда, технология ксеносов, озарявшая Макрагг из дальнего космоса.
Подойдя к балюстраде, Корвон бросил взгляд на открывающиеся виды. Во всей Галактике можно было пересчитать по пальцам города столь же совершенные, как тот, что лежал сейчас у его ног. Да, были среди них и более пышные, и, конечно, более оживленные, но ни в одном из городов Империума так не сочетались внешняя красота и внутренняя эффективность, как в Магна Макрагг Цивитас. Корвон глубоко вздохнул, наслаждаясь порядком, воплощенным в зданиях и улицах.
— Вся Галактика должна была стать такой, — произнес голос за его спиной.
Библиарий Тит Прейто присоединился к нему у поручней балкона, облаченный в полный доспех и богато украшенный пси-капюшон, бросающий тень на его лицо.
— Библиарий, — кивнул Корвон.
— Капитан.
— Что ты здесь делаешь, Прейто? Не боишься навредить планам нашего повелителя, распугав народ грохотом керамита и колдовским огнем в глазах?
— Ассасины Альфа-Легиона покушаются на примарха, Конрад Кёрз устраивает погромы на улицах города, наши бывшие собратья сжигают миры в союзе с тварями из-за завесы, а ты думаешь, что люди могут испугаться одного дружелюбного библиария?
— Значит, ты здесь охраняешь отару, — Корвон предложил Титу свой кубок, и тот аккуратно взял его бронированной рукавицей. Доспех библиария тихо гудел, пока он подносил чашу ко рту.
— Называешь меня сторожевым псом? — отпив половину бренди, Прейто возвратил кубок капитану. — И правильно делаешь, надо сказать. Мои таланты, как и умения остальных библиариев, нацелены сейчас на защиту нашего повелителя и его братьев. Три верных сына Императора собрались вместе; не правда ли, заманчивая цель для предателей? А ведь Фарос равнодушно освещает дорогу всем, как союзникам, так и врагам.
Ультрадесантники подняли глаза к ложной звезде.
— Если бы ты знал, какие ужасы гнездятся во тьме…
— Во мне им не укрыться.
— Уверен? — уточнил Прейто.
— Конечно. Да ты ведь уже проверил, не так ли?
Библиарий усмехнулся в ответ, продолжая смотреть на Фарос.
— Так. Ты тот, за кого себя выдаешь, и ты верный сын Ультрамара. Хотя тебя трудно прочесть, и сам ты говоришь немного, капитан Корвон. Закрытый на все замки, а?
— Болтовня утомляет меня. Пусть ею занимаются те, кто находит удовольствие в пустом сотрясании воздуха.
— Этими словами ты напомнил мне Льва.
— Лев — мастер хранить секреты, — покачал головой Корвон. — И, как все скрытные люди, он не позволяет своим намерениям выйти на свет, но при этом требует от остальных прямодушия и откровенности мыслей. Мне же неинтересны тайны и их раскрытие, так же, как и бессмысленные разговоры.
— Значит, для тебя эта вечеринка — неприятная обязанность?
— Верно.
— Что же, каждому свое. Постарайся только не быть слишком в стороне от остальных и смотри на вещи чуть веселее.
— Спасибо за совет, центурион, — ответил Корвон. — Но я всегда соблюдаю правила хорошего тона, как и большинство людей моего склада. Болтуны мелют языками, им некогда остановиться и подумать о том, что кто-то прекрасно себя чувствует в тишине. Чтобы сделать им приятное, мы вынуждены идти вразрез с собственными желаниями, вступать в бессмысленные дискуссии, в то время как болтуны, признаться честно, уделяют нашим ответам не больше внимания, чем вокс-система на цикличной трансляции.
Библиарий вновь усмехнулся, на этот раз громче.
— Ты шутишь, Корвон?
— Чувство юмора всегда при мне.
— Прекрасно, — Прейто немного помолчал, чуть рассеянно сжимая в ладонях балюстраду. Керамит скрежетал о камень. — Не хочу тебя задерживать…
— Говори, что у тебя на уме. Конечно, я лишен колдовского дара, но знаю, что ты не пришел бы сюда для разговора о человеческих характерах.
— Разумеется, — согласился библиарий. — Я последовал за тобой, потому что чувствовал, как ты собираешься поступить завтра, на Марсовой площади. И хотел поделиться советом, если ты примешь его.
Корвон вновь окинул взглядом город, задержавшись на габаритных огнях подъемных кранов, заполонивших Виа Декманус-Максимус. Там заканчивалось возведение грандиозного помоста для завтрашней церемонии, но капитан уже не раз задумывался, стоит ли вообще праздновать победы, когда больше ста миров Ультрамара обратились в прах.
— Неудивительно, что ты ощутил мои намерения, — пробормотал он. — Я постоянно думаю только об этом. Что за совет ты приготовил для меня, Прейто?
— Передумать.
— Не выйдет, — покачал головой Корвон. — Я уверен, наш повелитель поймет меня правильно.
— Конечно, он поймет! — воскликнул библиарий. — А вот твои собратья — вряд ли.
— Мои дела говорят сами за себя.
— Наши поступки не всегда говорят правду о том, кто мы на самом деле, Корвон, — возразил Прейто.
Капитан допил бренди и поставил пустой кубок на каменную балюстраду.
— Это меня мало заботит. Я всегда буду верен тому, что сам считаю правильным, и мне не важно, что об этом подумают люди. Доброго тебе вечера, брат.
С этими словами Корвон вернулся в зал.

Обреченный корабль получил несколько прямых попаданий и несся к земле, оставляя за собой огненный след и завывая поврежденными тормозными двигателями на нижней части корпуса. Ещё один лазерный луч прошел на сотню метров в стороне от него и обрушил многоэтажное здание, ударная волна от падения которого тряхнула погибающий транспортник. Несмотря на всю его массу, толчок оказался столь сильным, что корабль накренился ещё заметнее, но экипаж по-прежнему пытался компенсировать опасный угол мощными выхлопами из уцелевших ускорителей. Пытаясь выровнять транспортник по вертикальной оси, они направляли его над Виа Лонгиа к городскому центру, в район плотной застройки.
Корвон видел, что скорость сближения слишком высока, и шансов избежать крушения, теоретически и практически, нет. Как он и ожидал, корабль рухнул, сровняв с землей целые жилые кварталы, и с места падения по улицам умирающего города устремилась плотная волна песка и пыли.
— Докладываю о жесткой посадке вражеского титаноносца!
— Принято, сержант Филлип, — ответил Корвон по воксу. — Я как раз смотрю в его сторону.
Обожженная, темно-коричневая громада упавшего корабля возвышалась над немногими уцелевшими зданиями Эвритмии, поврежденная, но не разрушенная. Более легкие транспортники спускались к поверхности, и, хотя огненные стрелы всё так же пересекали задымленное небо, большинство из них теперь были нацелены сверху вниз. Противовоздушные установки Корвона погибали одна за другой. Просчитав в уме вероятные посадочные векторы кораблей противника, капитан открыл вокс-канал.
— Третий эшелон, выдвигайтесь на южную сторону округа Мнемзины. Предполагаю высадку основных сил. При огневом контакте, удерживайте позиции и ожидайте дальнейших распоряжений. Не наступать, иначе десант свалится прямо вам на головы!
Вокс защелкал сигналами подтверждения. Связь все ещё держалась, но скоро об этом придется забыть.
— Четвертый, седьмой и девятый взводы — за мной. Красс, выводи «Теневые мечи». Посмотрим, что там упало в центре, и, если в транспорте что-то уцелело, исправим эту недоработку.
— Теоретически, капитан, — воксировал из командного танка лейтенант Апелл, — вы, как старший офицер, должны оставаться здесь, со мной.
— Практически, — ответил Корвон, — я хочу убить парочку ублюдков своими руками.
Возражений не последовало.
— Апелл, смени позицию вместе с оставшимися взводами. Ждите моих приказов.
— Есть, сэр.
Груды камня, оставшиеся от разрушенных зданий, словно ожили. Здесь ждала своего часа половина сил, бывших в распоряжении Корвона. Зарычали многотопливные двигатели, и «Лэндрейдер» Корвона, сдав назад, развернулся и выехал из укрытия, сопровождаемый несколькими взводами космодесантников. Следом за ними показались три сверхтяжелых танка в кобальтово-синей раскраске, их гусеницы перемалывали в пыль обломки домов и сдирали остатки дорожного покрытия.
Отряд Корвона вышел на битву.
Пешие космодесантники бежали в авангарде, и группа быстро продвигалась к центру города. Опустилась неприветливая тишина, символ кратких минут между последним орбитальным залпом и началом первого серьезного наземного наступления. Все больше и больше транспортников опускались на поверхность Астагара, вздымая клубы пыли.
— Я не понимаю этой тактики, — заметил сержант Красс из башни ведущего «Теневого Меча». — Они даже не пытаются сформировать устойчивые плацдармы, а просто валятся с неба как попало. Куда они дели свою выучку?
— Засунули туда же, куда и свою честь! — сообщил по воксу боевой брат Лигустин, специалист девятого взвода по плоским шуткам.
Корвона не менее сильно удивляла небрежность атакующих предателей. На пикт-передачах из первых посадочных зон были запечатлены Пожиратели Миров, выпрыгивающие из десантных капсул, не дожидаясь своих союзников, а обтрепанные подразделения Армии, вылезавшие из своих транспортов, больше напоминали толпу, радостно несущуюся на позиции лоялистов. Потери противника были высоки, что играло на руку Корвону, а его лейтенанты умело направляли резервы XIII Легиона и легких егерей в зоны, где предатели опасно превосходили числом защитников Астагара.
Корвону волей-неволей пришлось делегировать им эту часть стратегии, ему и так приходилось одновременно отслеживать ситуацию на поверхности и на орбите. А теперь ещё и возможное появление на сцене титанов…
Объем вокс-траффика рос с каждой секундой, пока, наконец, передачи не начали непрерывно следовать одна за другой и даже перекрываться. Капитан получал отчеты о потерях, о текущих позициях своих передвижных командных центров, о положении беженцев в бомбоубежищах. Корвон, конечно, хотел бы отсечь большинство сообщений, ограничившись частотами взводов рядом с ним, но его останавливала необходимость видеть общую картину. Постепенно визор капитана заполнился тактическими данными до такой степени, что зона видимости сократилась до узкой полосы, напоминающей смотровую щель в забрале древнего рыцаря. Глабрион и Арат, его телохранители, заметили, как неуверенно ступает командир, и заняли позиции рядом с ним.
Настоящая полоса препятствий из груд разбитых машин, сожженных деревьев и разрушенных зданий заставила Красса направить «Теневые Мечи» кружным путем. Поразмыслив секунду, Корвон принял решение пересечь руины напрямую и как можно скорее выйти к титаноносцу.
— Красс, ищи выход на линию огня для своих танков. Девятый взвод, сопровождайте «Теневые Мечи», остальные за мной.
Просигналив подтверждение, пятнадцать легионеров отделились от основной группы и направились к танкам, которые, развернувшись на месте, скрылись в относительно свободном от развалин переулке.
Через некоторое время Корвон, наконец, выбрался на Виа Лонгиа, главный проспект столицы Астагара. Корабль предавших механикумов рухнул перпендикулярно ей, и километровый корпус пропахал новую улицу через пять кварталов. Нос транспортника покоился на мостовой, окруженными горами вывороченного камня, а высокая, сгорбленная верхняя часть казалась изломанной. Неуправляемая посадка перебила хребет корабля.
Сражение в городе становилось все более ожесточенным, часть пикт-каналов и вокс-передач из зоны боев уже отключились.
— Утрачен контракт с Верулом! — сообщил лейтенант Апелл. — На северном фронте сложное положение, предполагаю, что он погиб.
— Принято, — ответил Корвон. — Оцени ситуацию на месте. Передаю тебе командование подразделениями Верула.
Теперь у него осталось только два командных танка. Верна ли была его теоретическая оценка, что мобильность на поле боя окажется более выгодной, чем относительная безопасность управления войсками из бункера? Предсказать развитие ситуации оказалось невозможно, никакой опыт прежних боев не в силах был подсказать Корвону, как лучше уничтожать его собственных родичей-легионеров. Приходилось импровизировать.
Ультрадесантники осторожно подбирались к рухнувшему кораблю.
— Внимание, Красс, Апелл! Приближаюсь к транспортнику механикумов, признаков присутствия противника не наблюдается.
По развалинам Виа Лонгиа они подобрались вплотную к дымящемуся борту корабля. Оценив обстановку, Корвон решил рискнуть и обойти транспортник спереди, взяв с собой один из взводов.
Корабль лежал, накренившись примерно на десять градусов, на корпусе были хорошо видны следы жесткого входа в атмосферу и обстрела с земли. Языки пламени, лизавшие транспортник, понемногу перекидывались на близлежащие здания, но в целом вокруг царила тишина. Уцелевшие высотные дома приглушали грохот далеких взрывов и вой садящихся кораблей.
— Может, машины внутри уничтожены? — предположил Глабрион.
— Сомневаюсь, — ответил молодому воину Арат. — Я видел что-то подобное во время приведения Коралана к Согласию. Титаны там невредимыми выходили из пылающих обломков кораблей.
— Не похоже, чтобы двери…
Корвон резко поднял руку, и взвод бросился в укрытия среди развалин.
— Слышали? — спросил капитан.
Изнутри транспортника донесся громыхающий звук.
— Теоретически, двери могло заклинить, — прокомментировал Арат. — Без поддержки механикумов, единственное практическое решение для титанов — пробить дорогу наружу силой.
— Красс, приготовиться! — скомандовал по воксу Корвон. — Видишь цель?
— Никак нет, сэр, Виа Макраггиа заблокирована, мы прорываемся прямо через здания в сторону Платеа Лата!
— Вы направляетесь к Агоре?
— Да, сэр, оттуда у нас появится хороший обзор вдоль Виа Лонгиа!
— Двигайтесь так быстро, как позволит ландшафт, — посоветовал капитан. — И смотрите по сторонам во все глаза, там особо негде укрыться.
— Сэр… — начал Арат.
Двери в грузовой отсек транспортника задрожали от могучего удара изнутри.
— Отходим! — приказал Корвон.
Ультрадесантники отступали повзводно, вдоль Виа Лонгиа. Уже неподалеку от зоны падения город начал казаться странно невредимым, если не считать густого слоя пыли на всех поверхностях и выбитых стекол, хрустящих под ногами легионеров. По их следам, из брюха вражеского корабля, доносился рев, весьма подходящий пойманному в клетку дикому зверю.
— Это ведь не совсем нормально, да? — спросил Глабрион.
— Фокусы. Психологическая война, вот и всё, — уверенно ответил Арат. — Некоторые легио титанов вытворяли такое во время приведений к Согласию, рычали, ревели… Местные от этого обделывались.
— Не высовываться! — предупредил Корвон. — Красс, ты на позиции? Слышишь, что здесь творится? Мне это сильно не по нутру.
Звуки ударов изнутри слились в непрерывный грохот, словно запертый в палате скорбного дома безумец молотил в дверь, требуя выпустить его. Наконец, с визгом раздираемого металла, появился гигантский цепной кулак титана, сопровождаемый снопами искр и фонтанами алой жидкости.
Глабрион судорожно вздохнул.
— Смотрите, это же…
Остатки дверей вывернулись наружу, и водопад крови хлынул из недр корабля, омывая здания по обеим сторонам улицы. Алая стена, семи метров высотой, гонимая жестоким, звериным воем, неслась по Виа Лонгиа в обоих направлениях, пятная стены до второго этажа.
Легионеры бежали, но недостаточно проворно, и Корвона вместе с остальными сбило с ног могучим течением.
К счастью, алая волна схлынула так же быстро, как и появилась. Ультрадесантники, целиком измазанные в крови, начали осторожно подниматься на ноги там, куда их занесло потоком. Корвон попытался протереть линзы шлема, звеня пальцами латной перчатки о поверхность проводящего кристалла.
— Доложить обстановку!
— Троном клянусь… — доложил Глабрион.
Изуродованный «Разбойник», гремя безжизненными конечностями и развороченной кабиной, рухнул на Виа Лонгиа. Вслед за жертвой из сокрушенных дверей показался убийца.
Чем бы ни было это создание, назвать его титаном не решился бы никто. Ужасные изменения исказили облик боевой машины, на месте кабины возник медный череп, изо лба которого росли закрученные назад рога, проходящие над краем панциря. Создание двигалось с плавной грацией, чуждой любому механизму, длинный, гибко сочлененный металлический язык метался среди стальных зубов размером с хороший меч, а хвост из того же материала обвивался вокруг ног. Бывший «Владыка войны», очертания которого ещё угадывались в чудовище, рывком высвободился из остатков дверей, и, топча могучими ногами сокрушенного родича, с размаху врезался в постройки напротив, снеся их в лавине камня и пыли.
— Красс! — заорал Корвон.
— Все ещё не на огневой позиции, сэр!
Голова измененного титана повернулась туда-сюда, будто бы принюхиваясь. Вдруг, испустив совершенно неземной, громогласный рев, чудовище повернулось и бросилось на запад, прочь от упавшего корабля, снося на своем пути одно здание за другим.
Корвон, распростертый в грязной луже крови — последе перерожденного титана — смотрел ему вслед.
— Что сотворили эти безумцы? — не веря своим глазам, повторял Арат. — С чем мы сражаемся?

После беседы с библиарием, Корвон некоторое время пробовал наслаждаться вечером, переходя из комнаты в комнату, из залы в залу, пока не понял, что его перемещения отвечают образцу, применяемому при зачистке зданий во время боя.
В бальной зале он немного посмотрел на танцующих, в других помещениях не было ничего интересно, кроме столов, уставленных едой. Зато вокруг них, как и следовало ожидать, собралось намного больше легионеров, чем на танцах. Все присутствующие на празднестве братья знали Корвона, если не лично, то по его делам, и приветствовали капитана, кратко, но с уважением. Что касается неулучшенных людей, то Корвон вступал с ними в вежливые беседы, если не успевал убежать.
— Говорят, вы убили титана, — обычно начинали они.
— Не я, а мои люди. Мои люди убили его, и это был не титан.
Как правило, это разочаровывало собеседников, но капитан не собирался распространяться о событиях на Астагаре. Пусть другие рассказывают историю Корвона, у него не было желания хвастаться подвигами.
В какой-то момент ему попался на глаза капитан Вентан, Спаситель Калта и новый фаворит Жиллимана, увлеченно беседующий с какими-то чиновниками. Грудь космодесантника пересекала широкая орденская лента, усыпанная многочисленными наградами. Адъютант Вентана, в котором было что-то неуловимо сержантское, развлекал рядом другую группу гражданских, прямо-таки лопающихся от смеха и обожания. Корвон не отказался бы позаимствовать чуточку их таланта к ведению светской беседы.
Наконец, капитан поймал одного из слуг и, позаимствовав у него два полных кувшина бренди, опустошил их один за другим так быстро, как только позволяли правила хорошего тона. Несколько минут Корвон наслаждался приятной легкостью небольшого опьянения, пока сверхчеловеческий обмен веществ космодесантника не очистил его тело от алкоголя.
— Брат-капитан, — поприветствовал его неизвестный Ультрадесантник с сержантскими знаками различия на вороте мундира.
— Брат, — кивнул Корвон.
— Сержант Туллиан Аквила, 168-я рота, — представился незнакомец, протягивая руку.
— Лукреций Корвон, 90-я рота, — капитан обхватил предплечье Аквилы в воинском рукопожатии.
— О, я знаю, кто вы, сэр. Просто не мог не подойти и не поприветствовать вас. Я ведь знаю, что такое титаны, угодил в самую гущу их сражения в Итраке, на Калте. Ваша победа на Астагаре глубоко восхитила меня и всю роту… то, что от неё осталось, по крайней мере. Все ребята говорят, что, будь вы в Итраке, многие уцелели бы. Если бы только у нас было больше таких воинов, как вы и капитан Вентан…
Корвон поднял руку, останавливая Туллиана.
— Прошу, не смущай меня. Мы все идем в бой за Макрагг.
— Мы идем в бой за Макрагг, — машинально ответил Аквила.
— И, если ты здесь, то тоже неплохо показал себя, верно?
— Так мне все говорят, — пожал плечами сержант.
— А ты им не веришь?
Следующие слова дались Аквиле с большим трудом.
— Я сражался изо всех сил, но не надеялся, что нам удастся выжить. Я почти отчаялся. Это было недостойно того, чему учил нас примарх.
— Странно было бы не отчаяться в то время и в том месте, — спокойно ответил Корвон.
Сержант покачал головой.
— Но это означает, что завтра я буду вознагражден за свои сомнения так же, как и за победы. Это сложно принять.
— Если повелитель Жиллиман избрал тебя для почестей, будь уверен, ты достоин их.
— Возможно, но память о сомнениях останется со мной навсегда.
— Не имея сомнений, как мы сможем выстраивать и проверять надежные теории? — спросил Корвон. — Лишившись сомнений, мы погибнем от собственной самонадеянности.
Эти рассуждения явно успокоили Аквилу.
— Скажите, сэр, а вы когда-нибудь отчаивались?
Корвон смотрел на него с каменным лицом.
— Честно? Нет. Ни на секунду.

Оперативный отсчет перевалил за шесть суток. Встретив мощное сопротивление со стороны подразделений Корвона, предатели перешли к неторопливой осаде города. Необъяснимым казался их отказ от разрушения столицы Астагара орбитальной бомбардировкой, но бывшие братья по-прежнему не предпринимали ничего масштабнее вылазок, прощупывающих слабые места в обороне Ультрадесантников. Слабых мест не было.
Корвон и его старшие офицеры собрались вокруг стола в пустом бункере, с потолка которого после каждого артиллерийского удара по городу сыпались целые мешки пыли, покрывая всё и вся серым пологом. Пыль засоряла когитаторы, гололиты вместо четких изображений выдавали искрящиеся пучки ломаных линий, так что космодесантникам пришлось разжиться бумажными картами местности.
— Теоретические предложения имеются? — спросил Корвон. — Напомню условия: у нас нет собственных титанов, а тяжелым танкам за этой тварью не угнаться.
— Оно словно чует «Теневые Мечи» и убегает от них, — пояснил Апелл.
— И правильно делает, — проворчал Арат.
— У нашей бронетехники скоро будут другие заботы, — сообщил по воксу лейтенант Секст, отрезанный в городе со своими отрядами. — Разведчики доносят о готовящейся танковой атаке. После гибели Верула тяжелые транспортники противника садятся, не встречая сопротивления. Собрав силы, они смогут одним ударом положить конец осаде и прикончить нас.
— Странно, почему они не дождались подавления нашей ПВО и послали уязвимый титаноносец чуть ли не впереди всех, — указал Апелл.
— Его груз, как видишь, не столь уязвим, — тихо ответил Корвон. — Он движется быстрее любой боевой машины, виденной мной. И ещё… оно кажется совершенно неразборчивым в тех разрушениях, что обрушивает на Эвритмию Цивитас. Враг, братья мои, больше не играет по правилам, даже если это правила здравого смысла.
Горький смешок Ультрадесантников утонул в грохоте очередного, на этот раз весьма близкого, взрыва на поверхности. Осыпанные штукатуркой легионеры машинально взглянули вверх, на болтающиеся осветительные полосы.
— И как же нам прикончить этого проклятого титана без «Теневых Мечей»? — спросил Корвон.
— Это уже не титан, а что-то совсем иное, — пробормотал сержант Домициан.
— После этих… изменений, он ведет себя как животное, а не как машина, — согласился Глабрион.
— Всё так, — кивнул Арат. — Возможно, нам стоит сосредоточиться на Семнадцатом Легионе. Будем надеяться, что тварь слишком тупа, чтобы оказывать им эффективную поддержку. Сначала разберемся с предателями, потом займемся зверем, когда он останется один, и будет уязвим…
— Что ты сказал? — вдруг вскинулся Корвон.
Арат явно опешил.
— Я не хотел…
— Нет, нет, насчет охоты?
— Арат не говорил про охоту, он назвал титана «зверем», сэр, — пояснил Глабрион.
Корвон кивнул, отряхивая карты от пыли.
— Нам нужно свалить этого титана. Он — ключевая фигура в наступлении противника, если не тактически, то психологически уж точно. Похоже, эти фанатики из Семнадцатого смотрят на него как на идола, и, если титан окажется в опасности, то часть их сил наверняка, сломя голову, бросится в город спасать его. Разумеется, это кончится для них скверно. Что до самого титана, то все это время мы пытались найти практический способ его уничтожить, исходя из неверных теоретических посылов. Арат прав, это уже не машина, по крайней мере, не такая, с какими мы сталкивались прежде. Но нам доводилось убивать зверей. И мы устроим ему западню.
Его палец на карте указывал в район Форума Конора, одной из городских площадей.

— ФЕЛГААААААААААААААСССТ!
Никто уже не обманывался видом внешних динамиков титана — чудовище обрело собственный голос. Дьявольский, оглушающий шепот, порыв гнилого ветра из разверзшегося склепа. Имя, которое скандировал этот голос, не соответствовало ни одному из идентификационных кодов «Владыки войны».
— Сейчас! — отдал приказ Корвон.
На экранах внешнего обзора его «Носорога» астагарские солдаты выскочили из укрытий и со всех ног устремились прочь от наступающей твари. Каждый из них, пробежав примерно восемьдесят метров, сворачивал в сторону и пропадал из виду, передавая эстафету следующим бойцам. Титан, явно увлеченный погоней, вертел рогатой головой, пытаясь уследить за столь мелкими целями.
— Давай, давай, давай! — подбадривал Корвон. — Он заглотнул наживку!
— ФЕЛГААААААААААААААСССТ!
Измененный титан направил свои гигантские лазбластеры в сторону убегающих солдат, и оглушительные раскаты грома прокатились над городом, сопровождая расколовший небеса поток убийственного сфокусированного света. Вторичные ударные волны перегретого воздуха выбивали стекла в домах и переворачивали остовы гражданских машин по обе стороны улицы. Несколько солдат попали под лазерные лучи и испарились на месте, остальные были отброшены на десятки метров с раздавленными избыточным давлением внутренними органами.
— Ну же! Ну! — повторял Домициан, занявший позицию на площади Конора, приблизительно в четырех километрах от текущих координат титана.
— Он придет к тебе, — бросил Корвон. — Терпение.
Чудовище сопровождали полурота Семнадцатого Легиона и бронетанковая группа, составленная, по её виду, из всего, что попалось под руку. Предатели постоянно бубнили какие-то молитвы, от которых капитану хотелось скрежетать зубами — звук, казалось, доносился из ниоткуда и отовсюду одновременно.
Впрочем, подобный фанатизм делал Несущих Слово легко предсказуемыми. Вот и сейчас, половина из них отделилась от основного отряда, собираясь атаковать подразделение «Теневых Мечей», думая, что тем самым защитит своего идола. Но на этот раз, Корвон не собирался использовать танки для атаки на титана, напротив, они оставались на позиции и ждали предавших легионеров, марширующих прямо на их сверхмощные пушки.
План пока что работал. Увлекшись охотой, «Фелгаст» перешел на бег, обгоняя пехоту и бронетехнику поддержки.
— Сэр, он движется слишком быстро для наших смертных солдат.
— Легкие егеря, внимание! — передал по воксу Корвон. — Отступайте в точки сбора! Займите позиции для последующей атаки наземных сил противника. Ударная группа «Альфа», приготовьтесь штурмовать осадные укрепления врага в третьем квадрате, по моему сигналу.
Он повернулся к своему водителю.
— Готов, Красс?
— Так точно, сэр.
Капитан внимательно следил за сотрясающим землю продвижением титана. Тысяча метров, семьсот метров…
— Давай!
Красс навалился на рычаги, и бронетранспортер вырвался на волю из своего укрытия в витрине разрушенного магазина, сшибая бортами уцелевшие декоративные колонны. Высунувшись из люка стрелка, Корвон направил луч прожектора прямо в морду чудовища.
— ФЕЛГААААААААААААААСССТ!
Титан разразился очередями неприцельного огня, снося здания вокруг Ультрадесантников.
— Отлично, сержант, мы завладели его вниманием!
Корвон знал, что Красс — лучший из танкистов под его началом, мастер во всем, что касалось сражений на бронетехнике, но вождение боевых машин было его главным даром. Сержант вел «Носорога» на максимальной скорости. В городах Ультрамара прокладывали широкие и прямые улицы, но Виа Палатина несколько сузилась с тех пор, как по её краям начали рушиться здания, а оставшееся свободное пространство занимали остовы гражданского транспорта.
Корвон жестко врезался грудью в обод люка, когда Красс на полном ходу протаранил выгоревший дотла трамвай, уклоняясь от выпущенной титаном ракеты. Чудовище, разгоняя густой утренний туман, безудержно гналось за ними, сокрушая на своем пути колоннады, украшавшие Виа Палатина.
Впереди лежал Форум Конора, огромная рыночная площадь, вымощенная мрамором, узоры которого скрывались под толстым слоем пыли. На каждом углу возвышались прекрасные статуи давно умершего короля-воина, давшего ей имя, и широкие спуски вели вниз, к подземной развязке магистралей. Если бы «Фелгаст» следовал элементарным тактическим нормам, то никогда бы не решился войти в столь опасную зону.
Но для чудовища, в которое превратился «Владыка войны», тактические нормы не имели смысла.
Копье света вонзилось в бок «Носорога» в тот самый момент, когда его гусеницы уже коснулись площади, и бронетранспортер отбросило на тротуар, где он и замер, врезавшись в один из окружавших площадь пассажей с магазинчиками. Взревев, титан замедлился и начал осторожно приближаться к своей жертве.
Выругавшись, Корвон нырнул внутрь «Носорога». Языки пламени вырывались из водительского отсека, Красс тихо стонал, зажимая рану на шее.
— Отстегни ремень! — скомандовал Корвон. — Семнадцатый взвод, заманивайте титана на площадь. Выполнять!
Выбив боковую дверцу, капитан вытащил Красса наружу, и, обернувшись, увидел, что «Фелгаст» смотрит на них, выступая из тумана подобно монстру древних легенд. Корвон готов был поклясться всеми старыми богами Макрагге, что медный нос чудовища принюхивался к Ультрадесантникам.
Рубиновый лазерный луч вонзился в пустотные щиты титана, заставляя их покрыться какой-то маслянистой рябью. Стреляя на ходу, зверь развернулся, отыскивая источник возможной угрозы, и Корвон использовал краткую передышку, чтобы оттащить раненного сержанта за одну из рухнувших колонн.
Гигантская нога титана вступила на площадь, накрывая её своей тенью.
— Сейчас! — выкрикнул капитан в вокс-канал.
Вспышки взрывов расцвели по краям площади, и по броне Корвона простучали дождем куски феррокрита. Капитан, пряча голову, старался прикрыть своим телом Красса, и возможно, спас его, приняв спиной особенно крупный обломок. Индикаторы угрозы на экране визора тут же взлетели в красную зону, а в наушниках шлема зазвенели сигналы тревоги. Движениями зрачка Корвон заглушил их один за другим, одновременно анализируя урон. Пострадала силовая установка его доспеха, из трещины в левом теплоотводнике хлестал охладитель, и отмечающие его уровень полоски на визоре уже упали до опасных отметок.
Наконец, дождь из обломков прекратился, и капитан смог поднять голову.
Странные динамики «Фелгаста» трубили во встревоженном унисоне с новым голосом титана. Стабилизаторы выли, сопровождая дерганые повороты корпуса, пока чудовище пыталось восстановить равновесие. Мучительно медленно, титан кренился к земле, не находя прочной опоры для многотонных ступней.
Взрыв обрушил часть площади Конора, открывая свету многочисленные слои подземных строений, в которых увязла одна из ног рычащего от ярости, щелкающего медными челюстями «Фелгаста». В гневе он разряжал орудия, сокрушая грандиозные здания Администратума по краям Форума. Корвон напряженно следил за падением титана.
Вдруг металлический хвост чудовища метнулся по площади, взметая бурю пыли и обломков, и, щелкнув кнутом, обвился вокруг постамента статуи короля Конора, поблизости от Корвона. Памятник сдвинулся с места, прополз чуть вперед … и замер. «Фелгаст», зависший над пропастью, начал постепенно выпрямляться, и из его механического нутра загремел демонический хохот.
— Не высовывайся! — приказал Корвон сержанту Крассу, пристегивая болтер к бедру на магнитный замок. — Взвод «Калорем», держать позицию, остальные ко мне!
Космодесантники один за другим выбегали из укрытий. С тыла, со стороны Виа Палатина, доносились звуки перестрелок — отделения поддержки «Фелгаста» приближались к площади, пробиваясь через заграждающие отряды лоялистов.
— К статуе! К статуе! — кричал Корвон.
Он и сам несся к ней изо всех сил, набирая скорость, кажущуюся немыслимой для воина в тяжелой броне. Не замедляясь ни на миг, капитан с разбега врезался в пьедестал и на секунду ослеп, когда экран визора покрылся шипящими помехами. Тут же вновь взвыли сигналы тревоги, остатков охладителя уже не хватало для поддержания температуры внутри доспеха на безопасном уровне. Корвон не обращал на них внимания, рассчитывая, что отделается в худшем случае тепловым ударом.
— Навались, братья!
Другие Ультрадесантники врезались в статую, толкали её, кряхтя от напряжения, их сабатоны скользили по обломкам на краю площади. Брат Весторий, с гладием в руке, в прыжке ухватился за хвост монстра и начал рубить ребристый сплав металла и плоти. Из появившихся ран брызнул расплавленный металл, заливший визор Вестория, но он не останавливался.
— Толкай! — надрывался Корвон. — Толкай!
Вокруг статуи уже не осталось свободного места, поэтому прибежавшим последними Ультрадесантникам приходилось упираться в спины боевых братьев, или подсовывать им под ноги большие обломки колонн в качестве упоров.
— Толкай!
Выстрелы из легкого оружия уже звучали на самой площади, на броне легионеров начали вспыхивать искры рикошетов, сопровождаемые дикими воплями солдат из отрядов поддержки XVII Легиона. Арьергардные взводы Корвона выдвинулись наперерез противнику, ведя огонь из болтеров, и влажные хлопки разрывов масс-реактивных снарядов гулко зазвучали в тумане. Интенсивность неприятельского огня указывала на то, что численность противника выше, чем предполагал Корвон.
— Толкай!
Статуя покачнулась, и несколько легионеров от неожиданности потеряли равновесие.
— Пошло-пошло! — радостно закричал кто-то из задних рядов. Вокс Корвона терзал его уши какофонией запросов от, казалось, каждого лоялиста на Астагаре, но у капитана просто не был сил отвечать им.
— Толкай!
Оскверненный титан все ещё пытался выбраться из западни, отчаянно дергая свободной ногой в поисках надежной опоры. Медлить было нельзя. Несколько Ультрадесантников, откопав в развалинах длинную балку, с размаху воткнули свою добычу в появившуюся щель между краем пьедестала и покрытием площади.
— Навались на рычаг! — хрипел Корвон. — Ну, разом!
Статуя опрокинулась с диким скрежетом, и король Конор, свергнутый с рухнувшего пьедестала, раскололся о каменные плиты на площади своего имени.
Лишившись последней опоры, «Фелгаст» издал жалобный вой и повалился наземь. Оказавшись между неровным краем проделанной взрывом ямы и корпусом самого титана, его пустотные щиты схлопнулись в треске разрядов, от которых заискрились мечи и силовые доспехи Ультрадесантников. Колосс рухнул, пробив несколько уровней подземных строений, его усыпанные орудиями руки безнадежно застряли в развалинах, а медный череп оказался на одном уровне с площадью.
Они повалили титана.
Одна из ног монстра, вывернутая под неестественным углом, торчала сзади, другая глубоко ушла под землю. Судя по надсадному вою механизмов, он все ещё пытался выбраться, но безуспешно. Хвост «Фелгаста», бешено метавшийся по площади, сбил с ног троих космодесантников и с жутким хрустом впечатал их в развалины.
— Отойти от хвоста! Приготовиться к отражению наземной атаки!
В клубах пыли Корвон заметил движение теней со знакомыми очертаниями. Приближалась вражеская бронетехника, но это мало беспокоило капитана — на узких улицах она скорее была мишенью, чем угрозой. Теоретическая неподготовленность, практическая слабость и общий идиотизм XVII Легиона очень четко проявились в последние дни. Подтверждая мысли Корвона, передовой танк Несущих Слово подставил бок бронебойной ракете и замер, полыхая огнем из люков. Погибшая машина надежно перегородила остальным дорогу к площади.
Во мгле появились и другие тени — легионеры в силовой броне. Вот их уже не стоило сбрасывать со счетов, но, самое главное, они теперь были здесь, а не оставались снаружи, пытаясь выкурить Ультрадесантников. План Корвона работал, враг втягивался в городской бой.
— Взвод «Калорем», уничтожить цель! Уничтожить, немедленно!
Отряд тяжелой огневой поддержки вышел из укрытия во внутреннем дворике, с противоположного бока поверженной демонической машины. Её глаза из бронестекла, под низкими медными бровями, обжигали ненавистью приближающихся легионеров, орудия на панцире бесполезно ворочались, а громадная челюсть лязгала по земле, словно пытаясь укусить.
Пятеро космодесантников нацелили в голову чудовища громоздкие мелта-пушки, выставленные на максимальную мощность. Рев расплавляющего металл оружия оглушил Корвона на другой стороне площади.
Титан завопил, и Ультрадесантники выстрелили снова.
— Машины от боли не кричат, — заметил кто-то.
Вопль затих, «Фелгаст» корчился в яме, заглушая звуки боя грохотом своей агонии. Движением зрачка Корвон подключился к пикт-потоку со шлемов взвода «Калорем», и его глазам предстала остывающая лужа расплавленной меди на месте головы титана. Не было видно ни следа принцепса или модератусов, как и кабины управления — только жилистая органическая масса, пронизанная бесформенными полосами металла. Корвон отключил изображение.
— Хорошо сработано, — сказал он, вытаскивая гладий. — Выдвигаемся к восточной стороне площади. Приготовиться к атаке Семнадцатого Легиона. Ударная группа «Альфа», начинайте штурм. Мы идем в бой за Макрагг!

— Капитан Лукреций Корвон! Девяностая рота, Девятый капитул. Выйти из строя!
Корвон подошел к помосту. Он не ведал страха, но собрание полубогов кого угодно привело бы в замешательство, и особенно тяжело было не отводить взгляда от прекрасного и грозного облика Сангвиния.
Дойдя до края ковровой дорожки, на последней ступени к подиуму, капитан преклонил колено перед своим господином.
— Подними глаза, капитан.
Корвон с трудом исполнил приказание.
Робаут Жиллиман смотрел на него с теплой отцовской гордостью.
— Для тебя, сын мой, уготованы великие почести.
Примарх протянул руку, забирая с бархатной подушки лавровый венок, так искусно выкованный из металла, что, казалось, он был сплетен из свежесрезанных листьев.
— Венок Вызова! — провозгласил Жиллиман, подняв его над головой так, чтобы видел весь мир. — Одна из высочайших наград Легиона вручается Убийце Титана, спасителю Астагара, капитану Лукрецию Корвону!
Его сын склонил голову, и примарх опустил на нее венок, с легким щелчком магнитного замка обхвативший шлем капитана.
— Я разделяю эти почести со своими людьми, повелитель, — сказал Корвон.
— Ты хорошо руководил ими, капитан. Награждая тебя, мы награждаем их всех.
В воздухе повисло ожидание, сменившееся напряженным молчанием.
— Ты ничего не забыл, капитан? — спросил, наконец, Лев.
— Что именно, мой господин? — поинтересовался в ответ Корвон.
— Все, награжденные до тебя, обновили затем свои клятвы Легиону и Империуму. Сделаешь ли ты то же самое?
— Нет, мой господин.
Всем собравшимся показалось, что мир затаил дыхание.
Лицо Эль’Джонсона окаменело. Сангвиний с интересом смотрел на происходящее.
— Так ты, значит, предатель? — уточнил Лев.
Корвон вытащил гладий, и космодесантники на подиуме немедленно взяли его на прицел, но Жиллиман жестом остановил их. Капитан держал меч высоко над головой, плоской стороной клинка на раскрытых ладонях.
— Я не стану обновлять свои клятвы, господа мои, ведь обеты Ультрадесантника вечны и неизменны. Я не желаю, подобно моим бывшим братьям-предателям, отказываться от торжественных обещаний. Я уже присягал служить Империуму, Императору, Легиону и всему человечеству, и во исполнение этих клятв, вы, господа мои, вправе приказывать мне и моему мечу, пока смерть не освободит меня от данного слова. Вы просите меня обновить то, что не нуждается в обновлении, ибо Ультрадесантник клянется раз и навсегда. Принеся обет вновь, я признаю, что в моей прежней клятве была неточность, имелась слабость, но это не так. Слабости нет, ни в моей руке, ни в моем разуме, ни в моем слове. Я — Ультрадесантник, и я иду в бой за Макрагг, и за Императора, и так будет впредь, ибо я дал слово. И мне не нужно делать это вновь.
Размеренные хлопки облаченных в броню рук прервали последующее молчание. Жиллиман, сам Жиллиман, аплодировал речи Корвона.
— Отлично сказано, сын мой, отлично сказано!
— Это дерзкие слова, брат, — недовольно заметил Лев.
— Благородные слова, — возразил Жиллиман. — Капитан Корвон, верни меч в ножны.
Лауреат выполнил приказ отца, и примарх положил руку ему на плечо.
— Поднимись, сын мой. Встань лицом к лицу со своими братьями.
Обернувшись, Корвон взглянул на собравшихся воинов верных Легионов. Он вспомнил, что Прейто говорил ему прошлой ночью, и понял, что за бесстрастными визорами шлемов могут скрываться лица братьев, недовольных его поступком. Его это по-прежнему не заботило.
— Вы слышали его речь, воины Тринадцатого? — спросил Жиллиман. — Внемлите ей, ибо она истинна. Честь нашего Легиона останется безупречной! Мы идем в бой за Макрагг!
Ответный возглас раскатами грома пронесся над Марсовой площадью.
— Вернись к своим братьям, Лукреций.
— Стой! — произнес вдруг Лев, и Корвон обернулся к нему.
— Мне известно, что традиции Тринадцатого Легиона позволяют капитанам самим выбирать геральдические символы и цвета, но твой личный знак, по нынешним временам, кажется несколько… вызывающим. Могу ли я узнать, почему ты по-прежнему носишь его? — спросил примарх.
Слова Эль’Джонсона отозвались в голове Корвона проблеском полузабытых образов. Эйдетическая память космодесантников была чудесным даром, но взимала с них высокую цену — все воспоминания, приобретенные до восхождения в ряды Легиона, тускнели и рассыпались осколками. Ещё одна ирония в жизни, и без того полной невеселых шуток, заключалась в том, что Корвон легко мог вспомнить любую виденную им смерть боевого брата, любой кошмар войны, с полной, болезненной четкостью. При этом воспоминания детства, того краткого времени, когда капитан был полноценной частью защищаемого им человечества, обратились чередой выцветших картин, смутных и неясных.
Но именно их Корвон ценил превыше всего, а одно в особенности.

Двор в поместье его отца, сто двадцать лет тому назад. Хлопают на ветру флаги цвета выбеленной кости, гордо несущие эмблему Дома Корвонов — кольцо, усеянное острыми лучами, стилизованное темно-синее солнце, сверкнувшее из-за облаков.
Его отец станет последним, в чью честь развевались бело-синие флаги. Лукреций — его единственный сын, и другим уже не суждено родиться.
При всех недостатках естественной памяти, она скрывала в себе чудеса, на которые не был способен холодный, математически точный разум легионера. Вот и сейчас, Лукреций с необъяснимой живостью ощутил, как ветер играет его волосами, как обнаженные руки покрываются мурашками — осень в тот год вышла прохладной, и вихри, задувавшие с гор, несли в поместье дыхание вечных снегов. Нечто глубоко человеческое было в том, как пробуждалось это воспоминание, нечто такое, что почти безнадежно терял каждый легионер после своего вознесения.
Его отец, гордый отпрыск древнего и могущественного рода, стоял перед ним на коленях. До этого дня Корвон никогда не видел ничего подобного, даже на старых пиктах, запечатлевших возвращение Саластро в лоно Пятисот Миров.
— Сын мой, Лукреций, ты покидаешь нас, и об этом я скорблю.
Отец обхватил Корвона за плечи, и в его голосе появились дрожащие нотки.
— Но я горжусь тобой. Даже зная, что род наш прервется, я горжусь тобой.
Мальчик не мог вымолвить ни слова. Да и что ему было говорить? Как он мог быть сильным и храбрым для далекого Императора, если его отец, самый могучий из людей, плакал, прощаясь с ним?
Корвон-старший смотрел в глаза сына, словно пытаясь отыскать там лицо человека, которого ему не суждено будет узнать. Лукреций знал, что запомнит этот миг до самой смерти — теплые руки отца на детских плечах, холодные пальцы ветра на коже.
Прошла вечность, и, последний раз обняв сына, отец поднялся с колен.
— Иди же, Лукреций. Гордись своей участью, но, что бы ни сталось с тобою, помни, кем ты был!
— Даю слово, отец, — ответил мальчик. — Клянусь никогда не забывать!
Отец улыбнулся. Никогда в своей жизни, ни прежде, ни после, капитан Лукреций Корвон не видел улыбки печальнее.
Воспоминание померкло. Другой отец держал руку на его плече, облаченном в броню.
Ему непросто было смотреть в глаза Льва, из темной глубины которых веяло опасностями дикого леса, и все же Корвон не опускал взор.
Эль’Джонсон и Сангвиний обменялись краткими удивленными взглядами.
— Итак, капитан, что же означают цвета и символы на твоей броне? — повторил Лев. — Почему ты носишь их?
— Все очень просто, мой господин.
— Неужели?
— Потому что я дал слово, — ответил Корвон.
Поклонившись в пояс, он сошел с подиума, а за его спиной уже выкликали имя следующего героя.

Гай Хейли
УКРОМНОЕ МЕСТЕЧКО

Гендор Скраивок, Расписной Граф, Мастер Когтя сорок пятой роты, неподвижно стоял посреди командной палубы «Темного Принца». Игнорируя суетящихся членов экипажа мостика, он неотрывно смотрел вдаль сквозь единственный уцелевший иллюминатор из бронированного стекла. Вытянувшись в струнку, как на параде, он стоял и смотрел на флот Легиона, точнее, на то, что от него осталось. То было кладбище разбитых кораблей, бесцельно дрейфовавших в разноцветной ярости накрывшего Ультрамар эфирного шторма; обломки их надстроек на фоне бури были подобны ледяным узорам на стекле.
Зрелище было угнетающим. Возможно, подумал Скраивок, оно и было по-своему красивым, но он не был ценителем красоты. Даже сквозь почти полностью непрозрачное стекло свет порожденного варпом возмущения причинял боль его чувствительным глазам. Не двигаясь, он перевел взгляд за завихрения шторма, в глубокую ночь за границами маленького помпезного королевства Жиллимана.
Немногие уцелевшие корабли из тех, что прибыли сюда, уже давно ушли. Он не винил их. На самой границе системы Сота была аномалия, полночно-черное слепое пятно прямо за точкой Мандевилля, заметное на фоне далекого звездного скопления Сапфир. С давних пор оно было излюбленным местом встреч Повелителей Ночи, с наслаждением планировавших свои кровожадные кампании под самым носом у Ультрадесанта. Эта странная звездная тень осталась на месте.
Изменилась сама Сота.
То была больше не тихая заводь на задворках галактики; теперь она буквально кишела жалкими сынами Жиллимана. Стоило новоприбывшим кораблям Восьмого увидеть бесконечный поток судов, курсировавших к планете и от нее, или недавно построенную орбитальную станцию, или услышать постоянно забитый болтовней ноосферный эфир — если им позволяло состояние, они тут же разворачивались и устремлялись обратно в эмпиреи. Один за другим, хромая, отбывали и остальные, лишь слегка залатав свои корпуса, чтобы остаться на ходу.
А те, что остались, были уже безнадежны. «Темный Принц», как неохотно признавал Скраивок, был из их числа.
Он провел много бессонных ночей, ожидая вот-вот услышать сигнал боевой тревоги, но Тринадцатый так и не пришел. Ожидание нагоняло на него скуку так же как и все остальное. Гендор начинал догадываться, что было причиной столь повышенной активности врагов, и что это каким-то образом имело отношение к регулярным вспышкам энергии в системы Сота. К счастью, эти вспышки ослепляли Ультрадесант, и помогали Скраивоку скрываться от сновавших кругом врагов.
По крайней мере, пока что это было укромное местечко.
Из девяти оставшихся кораблей признаки жизни подавали только «Темный Принц», «Доминус Ноктем» и «Скрытный Удар». Остальные были полностью мертвы, их реакторы отключены, а легионеры эвакуированы.
Дрейфующие с отключенными огнями, они были похожи на пересекавшие межзвездное пространство вытянутые тени.
Скраивоку было интересно, какие ужасы теперь разыгрывались в их холодных утробах. Какие мелкие царьки властвовали над рабами на темных разрушенных палубах теперь, когда их хозяева ушли? Берегли ли они истощающиеся запасы еды, воды и воздуха, чтобы поддерживать свою преходящую власть? Он был уверен, что так и было. Если Скраивок и усвоил что-то за десятилетия службы, так это то, что люди всегда возвращались к одному и тому же образу жизни, и он был омерзителен.
Наблюдать за иронией судьбы на полудюжине маленьких Нострамо было поистине увлекательным делом. Это хотя бы помогало ему чуть-чуть разогнать скуку.
Потерявшие управление корабли под действием силы притяжения медленно сползались друг к другу во вселенском спокойствии космоса, где им вскоре предстояло встретить свою кончину, превратившись в кучу сломанных переборок и поврежденной обшивки.
Идея ему понравилась: понаблюдать за их столкновением было бы интересно.
Он находился уже здесь семь месяцев. Он сверился с хронометром на ретинальном дисплее. Он делал это как одержимый, считая часы с растущим раздражением.
«Да», — подумал он. — Семь месяцев прятаться в тенях, зализывая раны. Великолепно!»
У «Темного Принца» дела обстояли немногим лучше, чем у мертвых кораблей. Он, конечно, был так близок к разрушению, что было уже не до веселья, но Скраивок находил веселыми многие неприятные вещи. Его рабы непрерывно трудились над восстановлением корабля. Ожидание было непростительно долгим, и, наконец, настал день, который докажет, что их трудов все равно было недостаточно.
«Доминус Ноктем» и «Скрытный Удар» отчаливали.
С тенью тревоги он задумался о судьбе лорда Кёрза. Прежде чем его корабль вырвался из боя с Темными Ангелами, до него дошли известия, что Кёрз высадился на борт «Неоспоримого Довода» в сопровождении значительного количества Атраментаров. Скраивок искал славы больше чем кто-либо из его братьев, но это была та самоубийственная слава, которой он нисколько не желал, и поэтому «Темный Принц» развернулся и на всех парах ворвался в варп.
Теперь вместо погребальных костров он видел лишь искорки плазменных резаков ремонтных бригад, делавших свою утомительную работу.
«И виноват в этом только я один», — подумал он с оттенком сухой иронии.
Вдали за бурей звезды были россыпью бриллиантов в беспросветной тьме, и в их невозмутимом сиянии застыл уничтоженный флот. Его руки непроизвольно сжались в кулаки, руки в безупречно чистых полночно-синих латных перчатках. Все, чем он мог себя занять, это полировкой своей брони и оружия. По их сверкающей поверхности пробегали дуги разрядов молний.
«Ничего, — подумал он. — Я абсолютно ничего не могу поделать».
Скраивок вернулся мыслями к убежищам, которые он так любил в юности, когда орудовал с бандами. В укромных местах беглец мог передохнуть, пока патруль не пройдет мимо, хотя многие из них легко превращались в ловушки.
Звук кашля вытащил его из воспоминаний о трущобной вони и жирном кислотном дожде и вернул его обратно на мостик, из одной дыры в другую, и он от души не мог решить, какая из них хуже.
— Мой господин?
У Скраивока нестерпимо чесалась голова. Отвернувшись от безнадежного зрелища за иллюминатором, он обратил внимание на столь же безнадежного обращавшегося к нему смертного.
Хрантакс был стар, лыс и выглядел очень, очень уставшим. Большие черные круги на бледной коже обрамляли черные нострамские глаза, и в полумраке командной палубы пятна на коже и глаза сливались и казались непомерно большими. Униформа висела на нем мешком — последствия выживания на половинном пайке. Командный интерфейс, имплантированный в его затылок, был почти полностью закрыт складками кожи. Его знаки отличия были криво пришиты к форме. Он походил на больного раком мальчика, играющего в солдата — карикатура на человека.
— Лейтенант Хрантакс. Полагаю у вас для меня еще один доклад о повреждениях? — сказал Скраивок.
— Теперь я капитан корабля Хрантакс, мой господин.
— Будешь тем, кем я скажу, Хрантакс.
Не утратив мужества, Хрантакс продолжил. В нострамском обществе не выжить, если показываешь свою слабость.
— У вас скоро сеанс связи с лордом Кландром и лордом Востом.
— Да, да, — нетерпеливо ответил Скраивок. — Ну так докладывай.
— Отлично. С вашего позволения.
Не дожидаясь ответа, Хрантакс щелкнул пальцами, нажав на тактильные сенсоры в подушечках пальцев, и вывел гололитическую проекцию «Темного Принца» на ближайший дисплей. Картинка дрожала в воздухе, лишь ненадолго обретая четкость. Большая часть проекционных линз была разбита, и когда изображение вращалось, его фрагменты один за другим исчезали и появлялись вновь.
— По нашим подсчетам, нужно еще три дня до полного восстановления основных магистралей питания поля Геллера, мой господин.
Скраивок громко вздохнул.
— Это начинает утомлять. Я вполне уверен, что говорил тебе — то есть, ты понимаешь, это значит, что я полностью уверен, что говорил тебе — что у тебя времени ровно до сегодняшнего дня.
Хрантакс посмотрел гигантскому воину прямо в глазные линзы.
— Это, может, и утомительно, но наши достижения превосходят самые смелые прогнозы. Я говорил о пятнадцати днях, но все будет сделано за девять.
— Как благотворно на людей влияет страх.
— Страх эффективен лишь отчасти. Они хорошо выполнили свою работу только благодаря моему планированию и контролю.
Cкраивок уставился на Хрантакса.
— Все-таки следовало убить тебя. Я все еще могу это сделать.
— Может и так, но вы не станете, — ответил смертный.
— А ты, что, невосприимчив к страху?
У Хрантакса задергался глаз; из него сочился подавляемый страх, и Скраивок смаковал его. Человечишка держался изо всех сил, и мучить его было истинным удовольствием.
— Нет, конечно, но вы не убьете меня, если хотите, чтобы этот корабль хотя бы чуть-чуть приблизился к возможности совершить варп-перелет в ближайшие несколько дней, — ответил он, добавив в конце «мой господин» с таким высокомерным презрением, что Скраивок засмеялся. Через решетку его шлема это прозвучало зловеще.
— Ты смотри, как все быстро! — с издевкой произнес легионер. — Давай же я обниму тебя на радостях! Или быть может, наконец, после стольких месяцев в этой дыре мне уже все равно, и я раздавлю твой череп, чтобы развеять бесконечную скуку от пребывания… — он повысил голос до крика —…здесь?!
Шум на мостике — жалкий отголосок того, что когда-то наполнял это место, на мгновение смолк. Уцелевшие члены экипажа, с потухшими взглядами и изнуренные как Хрантакс, нервно посматривали на космодесантника.
Хрантакс оставил вызывающее поведение командующего без внимания.
— На этом корабле ничего не осталось нетронутым, — мастер корабля обвел рукой потрепанный бок судна. Очертания «Темного Принца» — такого, каким он был — были обозначены тонкими зелеными линиями, а то, что на самом деле осталось от корабля, было раскрашено темно-красным. Все вместе выглядело как мягкий костный мозг в разбитой кости.
— Тринадцать процентов массы потеряно, потери среди экипажа составляют семьдесят процентов. Шестьдесят три из трехсот палуб разгерметизированы. Общее снижение огневой мощи составляет восемьдесят процентов. В шести случаях мы едва предотвратили полную остановку реактора. И мы все еще живы, в большей степени лишь благодаря моим усилиям. И если вы все это время скучали, то мне скучать было некогда.
— Очень за вас рад, лейтенант.
— Я — капитан этого корабля, капитан Скраивок.
— Исключительно по моей милости.
— А ваша милость основывается на моем профессионализме, и если вы хотите остаться гнить здесь веки вечные, я бы посоветовал вам прикончить меня прямо сейчас.
Гендор Скраивок усмехнулся, но лишь один раз. Это равно могло означать как признание правоты Хрантакса, так и угрозу.
— Три дня? Я полагаю, это хорошая новость, — сказал он, а потом, с минуту помолчав, добавил: — Хорошая работа. Но уже слишком поздно.
В шлеме раздался настойчивый звук. К нему приблизилась офицер связи, обливавшаяся потом от страха. Ей недоставало мужества Хрантакса, и она как могла, избегала космодесантника и обычно разговаривала только с мастером корабля.
— Лорд Кландр и лорд Вост запрашивают канал связи.
— Просто чудеса какие-то! Все сломано, но я все еще должен говорить с этими ублюдками! — ответил ей Скраивок. — Хорошо. Соедини нас, полное шифрование. Мне не очень хочется, чтобы проклятый Тринадцатый что-то услышал и забил боевую тревогу.
Скраивок видел, что женщина была близка к тому, чтобы упасть в обморок.
И ей стоило бы. Он представил себе, как освежевал бы ее, и эта мысль еще больше возбуждала его интерес. Ее вопли были бы восхитительны. Но с другой стороны, они все восхитительно вопят на свежевальных рамах…
— Да, мой господин.
На гололите возникли два лица, рассеяв схему «Темного Принца» во вспышке света и помех.
Первым заговорил капитан Кландр, известный в двадцать третьей роте как Быстрый Клинок.
— Мы готовы отправляться, как и договаривались. Ты с нами?
— И я тоже рад тебя видеть, братец, — ядовито ответил Скраивок. — И тебя, Багровое Крыло.
— Скраивок! — поприветствовал его Вост.
— Ты готов? — скорбно повторил Кландр. На его вытянутом лице застыло крайне несчастное выражение, несмотря на то, что сегодня оно выглядело даже более презрительным, чем обычно.
— Еще три дня, если верить словам моего капитана.
— Тогда мы уходим без тебя.
— Всего семьдесят два часа. Неужели вы не можете задержаться еще чуть-чуть? Три корабля лучше, чем два.
Кландр и Вост отвернулись от него. Скраивок предположил, что они переглядывались, решая, кто из них нанесет решающий удар, хотя с его позиции их проекции смотрели в одном направлении. Такие взгляды не предвещают хороших новостей, подумал он.
— Эта война для нас окончена, — сказал Вост. — У нас нет примарха, нет приказов и нет цели. Если мы останемся здесь, нас уничтожат. Тринадцатый обнаружит нас, их полно вокруг Соты, и у меня нет никакого желания встречаться с ними на столь невыгодных условиях.
— Они нас не обнаружат. Это место хорошо служило Легиону до недавнего времени.
— Сота уже не та, брат, — сказал Вост. Он был менее упрям, нежели Кландр, и чуть ближе к Скраивоку, если так можно было выразиться о Повелителе Ночи. В его презрительной усмешке проскальзывали следы угрызений совести: они были почти незаметны, но все же.
— Это не братство, это унижение! Мне напомнить, как вы осыпали проклятиями тех, кто бросил нас? — спросил Скраивок.
В уголках рта Кландра, всегда опущенных вниз, заиграла призрачная улыбка.
— То были они, а сейчас речь о нас. Легиону конец, Скраивок. Может, если нам повезет, мы сможем хоть немного помочь Магистру войны.
— Но, в общем и целом, каждый ублюдок сам по себе?
— Это по-нострамски, — сказал Кландр. — Было глупо забывать это. Мы ждем следующего импульса с Соты, который скроет наше отбытие.
— И эта… буря. Вы готовы идти сквозь нее? Я не одобряю эту идею.
— И хорошо, потому что ты остаешься здесь, — сказал Кландр. — А я думаю, мы вполне спокойно выберемся отсюда.
— Меня так радует твоя уверенность, — Скраивок сменил манеру разговора, и теперь в его тоне звучало откровенно напускное смирение. — Мне не стоит надеяться, что вы случайно решили прихватить с собой меня и моих людей?
Кландр фыркнул.
— Чтобы ты всадил мне нож в спину и занял мой командный трон? Ты никогда не мог спокойно выполнять приказы. На борту этого корабля есть место лишь для одного капитана, и этот капитан — я, Кландр Быстрый Клинок.
— Я так понимаю, это значит «нет»?
Изображения двух офицеров замигали, как верный признак разгоняющихся до полного хода реакторов. Кландр бросил на него последний уничтожающий взгляд и оборвал связь.
— Как бы там ни было, Скраивок, мне очень жаль, но мы не можем здесь оставаться, — сказал Вост.
— Неважно, — холодно отозвался Скраивок. — Совершенно неважно.
— Ну, да, ты прав, неважно, — согласился Вост. — Прощай, Скраивок!
Гололит отключился.
Скраивок приказал занять боевые посты на случай, если его бывшие братья вдруг решат напоследок поживиться ресурсами его корабля, хотя, судя по всему, тридцати одного когтя космодесантников было вполне достаточно, чтобы отпугнуть их. Кландр и Вост в свою очередь не стали открывать огонь, скорее чтобы не привлечь к себе внимание равнодушных властителей Соты, нежели из какого-либо чувства преданности. Сопла «Доминуса» и «Удара» раскалились добела, и корабли устремились прочь от кладбища.

Тринадцатый легион был педантичен во всем. Как по расписанию, спустя полчаса они снова сделали то, что обычно делали на Соте, и ожидаемый всплеск энергии захлестнул мир. Он затопил помехами вокс и ослепил астропатов, как и всякий раз до этого. Худо-бедно починенные системы заискрили, тусклые люмосферы на мостике «Темного Принца» замигали.
Поток обжигающего света обрушился на убежище Повелителей Ночи. Линзы Скраивока потемнели, и иллюминатор из бронестекла потемнел еще сильнее, но этого было недостаточно. Он зажмурил глаза. Свет выжигал остаточные образы на его сетчатке, и он не увидел, как корабли Кландра и Воста ворвались в варп.
По крайней мере, им хватило приличия отойти на безопасное расстояние от его корабля.
— И вот остался лишь один я, — выдохнул он.
Остался лишь «Принц» и мертвые корабли, истекавшие в пустоту последними остатками жизни.
От выброса энергии у него слезились глаза, но ему не хватило сил снять шлем и вытереть их.
— Вызывай всех обратно. Я хочу, чтобы корабль был готов к отбытию, как только запустятся двигатели. Пошли солдат на другие корабли. Укомплектуй экипаж нашего судна полностью. Мы отправляемся в одиночку.
— Господин?
— И приведи ко мне Келлендвара, — приказал Скраивок.
Хрантакс замялся.
— Никто не знает, где он, милорд.
— Почему?
— Не углядели.
Скраивок указал бронированным пальцем в Хрантакса.
— Знаешь, если бы ты не носил высший офицерский титул среди всех оставшихся на этом корабле, я бы тебя убил. Ты ведь знаешь это, да?
— Я абсолютно в этом уверен, милорд.
Будь он проклят, думал Скраивок, и будь проклята его дерзость. Будьте прокляты и он, и Келлендвар вместе с ним.
— Просто разыщи Палача. И немедленно приведи его ко мне.

Келлендвар вдавил палец глубже в изувеченное лицо человека. Червь застонал от боли, а по его щеке потекла кровь вперемешку с глазным белком. Другая рука Келлендвара так крепко сжала плечо человека, что его ключица сломалась.
Келлендвар посмотрел на него. Он был так слаб и хрупок.
— Хорошо, что ты не сопротивляешься. Ты принял свою судьбу. Это разумно.
— Пожалуйста, мой господин…прошу вас, — произнес мужчина болезненным шепотом. — Я верно служил Восьмому легиону всю свою жизнь.
— И я не сомневаюсь, ты думаешь, что это несправедливо, — лицо Келлендвара приблизилось к лицу человека. От него пахло кровью, глазной жидкостью, грязью и страхом. Он лишь слегка шевельнул пальцем, и мужчина издал булькающий звук новой агонии. — Не справедливо. Во вселенной вообще нет справедливости. Или ты не согласен?
Единственным ответом был влажный всхлип.
— И все же, скажи мне, где мой брат, и я дам тебе легкую смерть.
По тону Келлендвара можно было догадаться, какой была бы альтернатива.
— Который из братьев, мой господин? — задыхаясь, произнес человек.
Келлендвар изобразил искреннее удивление.
— Мой брат. У меня он только один.
— Я не видел ни одного легионера с тех пор как… как… Пожалуйста, умоляю вас! Отпустите меня!
— Нет. Я же уже сказал, не один из братьев, а мой брат.
Человек закричал.
— Господин, пожалуйста! Пожалуйста! Он сказал, что заживо сдерет с меня кожу, если я расскажу кому-нибудь!
— Я не думаю, что сейчас это большая проблема, а ты?
— Пожалуйста, не надо! Он в Великом Склепе, мой господин!
— Вот видишь, все оказалось не так уж и трудно. Будь благодарен, я смилуюсь над тобой.
Келлендвар надавил сильнее, и задняя стенка глазницы треснула под металлом его перчатки как яичная скорлупа. Человек задрожал и умер, его мозг был раздавлен большим пальцем Келлендвара.
Он сбросил раба на пол, вытер руку об его одежду из грубой ткани и оттащил его к центру коридора. Сняв с креплений топор, который носил за спиной на энергоранце, он активировал его энергетическое поле. Гулкий удар оставил на палубном настиле дымящуюся прореху. Повелитель Ночи взял отрубленную голову человека и стал внимательно ее разглядывать. Он поискал, куда бы ее выставить, и пристроил на сломанную опору люмосферы, после чего отправился в темноту мертвого корабля.
От старых привычек было непросто избавиться.
«Никтон» был самым большим кораблем среди сброда, собравшегося у Соты. Ворвавшись в реальное пространство, он едва смог сбавить ход. Немногим позже его реактор отключился, и корабль погрузился в хаос. На борту находились воины двух рот — Невозможного Рассвета и Глубокой Тьмы. Их вражда переросла в перестрелки, и около сотни Повелителей Ночи пали их жертвами, прежде чем было восстановлено некое подобие порядка, и то лишь благодаря тому, что в точку сбора прибыло еще несколько кораблей. Спустя некоторое время «Никтон» был покинут, а выживший экипаж оставлен умирать во тьме.
Кораблю нужно много времени, чтобы умереть по-настоящему. Могут отказать органы, мозг может угаснуть, но жизнь будет теплиться в мертвом теле до последней клетки. Оказавшиеся в столь затруднительном положении выжившие осваивали свое обиталище, как бактерии в кишках умершего человека.
Великая искусственная звезда в сердце корабля погасла, но во вспомогательных станциях энергия все еще оставалась, и они будут функционировать еще тысячи лет. Множество мелких машин пережили смерть гиганта, и их было достаточно, чтобы поддерживать человеческую жизнь, пусть и на примитивном уровне. Целые поколения мужчин и женщин могли выживать на борту «Никтона», постепенно забывая о вселенной за пределами его корпуса.
Келлендвар скорее слышал рабов, нежели видел их.
Временами они уносились от него торопливыми шагами, как крысы в стенах. Он не пытался передвигаться тише, но и не предпринимал попыток преследовать их.
— Я мог бы вас поймать, крысёныши! — прокричал он. — Знайте об этом!
Его голос эхом прокатился по пустынным залам и помещениям до самых дальних коридоров, где услышать его могли только мертвецы. Рассмеявшись, он двинулся дальше.
Целые секции корабля оказались заблокированы, и Келлендвару много раз приходилось возвращаться назад. Лишь дважды он решался надеть шлем и проложить путь через пустоту. Необозримый простор космоса всегда вызывал у него чувство, близкое к страху. Он был рожден в узких переулках, и ему никогда не нравились открытые пространства.
Внутри корабля воздух был пропитан химическими запахами гари. Его нейроглоттис переваривал их, оставляя тонкое послевкусие тысяч смертей. Он проходил по коридорам, забитым обгоревшими телами. Вывернутые конечности и застывшие в крике лица спрессовались в костлявую массу и выглядели, как неведомый многоногий монстр, нашедший здесь свою смерть.
На третьем перекрестке в главном коридоре он наткнулся на тела боевых братьев. Их броня была разбита попаданиями своих же масс-реактивных снарядов. Он окинул их незаинтересованным взглядом, выискивая тех, кого он мог знать, но из рот, базировавшихся на борту «Никтона», он ни с кем не сражался вместе. Их знаки отличия и боевые трофеи были ему незнакомы.
В одном из огромных атриумов из лопнувших труб водопадами лились вода, охладитель и отходы. Местами отсутствовала искусственная гравитация, и он был вынужден передвигаться размеренным и неуклюжим шагом, примагнитив подошвы к палубе; в других местах царил холод глубокого космоса, сковывавший слоями льда металл и плоть.
Он шел в сторону кормы, чуть более чем в двух километрах от того места, где спасательные команды Скраивока растаскивали по кускам корпус «Никтона» подобно морским падальщикам, поедающим кита. Там Келлендвар учуял запах свежей крови. Чуть позже он услышал крики.
— Келленкир, — выдохнул он. Он перехватил топор и осторожно двинулся дальше.

Раб не солгал ему. Келленкир обустроил свое логово в самом сердце Великого Склепа.
Реликвии, собранные за два века битв на службе Императору, были сброшены со своих постаментов. Покрытые плесенью лохмотья — все, что осталось от знамен некогда уважаемых врагов. Скелеты и оружие ксеносов были свалены в кучи по углам. Артефакты десятков сокрушенных цивилизаций валялись на полу. Будь то отчаянный вандализм или наказание, которое корабль понес от рук Темных Ангелов — предательство уничтожило значение Склепа как памятного места.
Склеп стал приютом кошмара.
С каждой опорной балки и колонны свисали закованные в цепи тела со следами жестоких пыток. Центральный проход окаймляли безглазые человеческие головы. В воздухе пахло экскрементами, кровью, тухлым мясом и горелой плотью. Чадящие жаровни, факелы и лампады с человеческим жиром заполняли помещение адским светом. Те немногие иллюминаторы, что остались целыми, были открыты — жуткий беззвездный кошмар за ними делал склеп еще более устрашающим.
У стены выстроились в ряд шесть грубо сделанных клеток. Большая их часть пустовала, но две были битком набиты изможденными грязными телами. Блеск их глаз выдавал, что в них еще теплилась жизнь. Так или иначе, они вели себя тихо и неподвижно, стараясь не глядеть в сторону железного стола в центре комнаты.
К нему был прикован раб, державшийся на последнем издыхании — мужчина или женщина, определить было невозможно. Дыхание все еще пузырилось кровью на его безгубом, безглазом лице. Кожа, в которую он ранее был облачен, была аккуратно до неприличия сложена на пустой раме.
Здесь Келлендвар увидел Келленкира за работой. Как и любой Повелитель Ночи, он был повинен не только в зверствах, но и в удовольствии, которое он от них получал. Но для них всегда находилась причина, он не мучил людей лишь ради удовольствия: его извращенный разум всегда мог найти оправдание.
Но то, что он увидел в Склепе, было просто абсурдно.
— Брат, — тихо позвал он.
Келленкир ответил, не отрывая взгляда от своей работы. Он был гол, его руки были по локоть в крови, запекшаяся кровь жертв и металлические порты интерфейса поблескивали в свете пламени.
— Я слышал, как ты вошел. Ты всегда отличался тяжелой поступью, Келлендвар.
— Я пришел забрать тебя. «Темный Принц» наконец готов к отбытию. Пора оставить бестолковые пытки и снова взяться за оружие.
— В моем занятии нет ничего бестолкового. Я преподношу этим людям ценный урок.
Он наклонился и запустил пальцы под ребра своей жертвы. Они хрустнули на удивление громко, и очередная игрушка Келленкира, не приходя в сознание, издала два неровных вздоха, и с последним вздохом облегчения ее измученная душа ускользнула в небытие.
— Скраивок все равно отберет твои игрушки, брат. Пойдем со мной.
Келленкир поднял взгляд.
— Зачем? Он убил своих?
— У нас нет ресурсов, как нет никаких гарантий, что нам удастся уйти отсюда. И наконец, нам нужны люди. То, что мы оставили их здесь бороться за выживание означает, что нам достанутся лишь сильнейшие, и они будут безмерно благодарны, если мы их спасем.
— Как благородно!
— Как практично, брат мой, — возразил Келлендвар. — По крайней мере, так бы сказал Тринадцатый.
Он подошел к краю стола, все еще держа топор наготове.
— Мы больше не братья, — произнес Келленкир. — Эта пародия на флот наконец-то развалилась.
— Ты всегда будешь моим братом. Ты и есть мой брат. Мы рождены одной матерью и от одного отца, и слово «брат» значит для нас гораздо больше, чем для остальных.
— Разве? А что вообще значит кровное родство? Ничего. Оно все уже не значит ничего — ни преданность, и уж точно не кровь. Все тлен пред ликом ночи.
Келленкир схватил откинувшуюся голову мертвого раба и одним грубым рывком отделил ее от шеи.
— Отец бы тобой гордился, — саркастически произнес Келлендвар.
— Который из них?
— Лорд Кёрз. Нашего биологического отца ты убил.
Келленкир улыбнулся воспоминанию.
— Да, есть такое. Я мало помню о временах, когда был слабаком. Но это я помню.
— Возвращайся со мной. Разграбим звезды вместе! Мы должны быть там и нести страх тысячам миров!
— Вот как? И как долго продлится эта сказка, когда во главе — шавка вроде Скраивока? Легиона больше нет. То, что от него осталось — лишь новые банды убийц с мертвого Нострамо. Мы не армия. Мы возвращаемся к жизни в тенях, и вот-вот вцепимся друг другу в глотки. Человеческая природа неизменна, неважно, человек ты или Астартес. Мы были глупцами, считая, что все может быть иначе, Келлендвар. Другие Легионы имеют полное право ненавидеть нас.
Келленкир отшвырнул голову, и она с влажным стуком приземлилась на пол.
— Цивилизации не существует. Правосудия не существует. Есть лишь боль и лишения. И страдания. И момент, когда они, наконец, заканчиваются. И это место — отличное тому доказательство, если тебе нужны хоть какие-то доказательства. К чему сопротивляться? Я останусь здесь и положу конец страданиям и пороку.
Келлендвар покачал головой.
— Неизвестно, где сейчас остатки Легиона. Мы можем найти их, присоединиться к ним и продолжить сражаться. — Он немного опустил топор, чтобы показать искренность своих слов. Он знал, что Келленкир был одним из немногих, кто мог победить его в бою один на один.
— Прошу тебя, брат.
— Да кто такой этот Скраивок, чтобы считать, будто мы чем-то лучше, чем остальной Легион? Ночной Призрак мертв. Нет никаких шансов, что он пережил схватку со Львом.
— Мы не знаем, брат.
— В первый раз он почти убил его. Лев — не из тех, кто оставляет работу незаконченной.
Келлендвар скривился. Все шло не по плану. Брат всегда был его полной противоположностью, но никогда еще он не был столь упрям.
— Мы — это все, что у нас осталось. Для нас с тобой всегда все было иначе. Мы не такие как остальные. Даже среди всего этого бардака у нас с тобой осталось братство.
— Ни у кого ничего не осталось. Оно ничего не стоит. — Келленкир поднял подвеску на длинной цепи. — Ты видел раньше такие штуки?
— Нет, — ответил Келлендвар. — А должен был?
Келленкир хохотнул, и рабы в клетке сжались от ужаса.
— Нет. Я думаю, таким как мы это все бессмысленно.
Он бросил вещицу брату, и Келлендвар поймал ее на лету. Цепочка была испачкана в крови. Повелитель Ночи повертел ее в руке.
— Аквила?
— Я нашел нескольких, носивших ее как амулет, — объяснил Келленкир. — А на пятьдесят второй палубе я обнаружил их целое сборище! Они совершили самоубийство. А на стене там была такая же, но побольше.
— И что?
— И что? Ты всегда был тупицей, Келлендвар. Это было собрание верующих, храм! Они поклоняются Императору. Надеются, что он придет и спасет их. Только вообрази это! Представь себе, как в их маленькие хрупкие черепушки медленно проникает мысль, что у них не будет ни жалования, ни выходных, ни отгулов, как в других легионах — лишь бесконечное служение в утробе корабля Восьмого Легиона и, скорее всего — мучительная смерть. Это наша война, а не их, вот они и почитают Императора как бога. Имперские Истины! — глумился он. — Как быстро они забросили их, ощутив вкус надежды!
Келленкир отвернулся к пойманным рабам.
— Надежда — лишь иллюзия, а жизнь — боль! — прокричал он. — И я намереваюсь достичь в ней совершенства!
Он подошел к клеткам и указал на съежившегося несчастного. Человек упал на колени, моля не о пощаде, а о том, чтобы его смерть была быстрой. С жестокой улыбкой Келленкир покачал головой и, махнув рукой, указал пальцем на другого.
— Ты.
Запустив руку в клетку, он мертвой хваткой вцепился во второго раба. Человек завизжал как ребенок, схваченный чудовищем. Остальные даже не пытались ему помочь, а только пытались увернуться от ангела, который превратился в монстра.
— Я боялся, что ты это скажешь, брат, — вздохнул Келлендвар. — Но ты неправ.
Он набросился на брата без предупреждения и взял его в захват. Келленкир выронил раба, и тот, рыдая, уполз на животе в сторону. Лицо легионера исказилось от злобы. Борясь друг с другом, братья повалились на пол.
— Как ты посмел?!
Уцепившись за бронированные плечи брата, Келленкир взгромоздился ему на грудь и прижал руки к полу. Он нанес Келлендвару четыре удара по лицу, и каждый удар был подобен падающему молоту.
— Это ты не прав! Ты! Никто за нами не придет! Все закончится во тьме, как всегда!
Келлендвар отбивался от близнеца. Келленкир всегда был сильнее его, но без брони он не мог потягаться с силовым доспехом. Келлендвар вывернулся, повалив брата на пол, мягко перекатился на ноги и нацелил на Келленкира свой пистолет.
В этот момент в его поле зрение попало нечто в пустоте за иллюминаторами. Тусклое сияние приближающегося варп — перемещения.
Келлендвар сплюнул кровь.
— А теперь, брат, взгляни и убедись, что я был прав.
Келленкир с опаской перевел взгляд. Разрыв на ткани реального пространства извергал поток ярких цветов в тень Соты. В окружении дрожащих щупалец полуразумного света из эмпирея вышел боевой флот, рассекая психические волны полями Геллера.
Флот Повелителей Ночи.
«Никтон» задрожал от варп-возмущения, вызванного прибывшими кораблями, и их обоих сбило с ног. Первым встал Келлендвар, и, накинувшись на близнеца, вонзил шип боли в нагрудный разъем интерфейса для соединения с силовой броней. Предназначенный для обездвиживания космодесантников прибор послал разряд прямиком в нервную систему Келленкира.
— Однажды я убью тебя, младший братец, — пробормотал Келленкир и с грохотом обрушился на пол.
Келлендвар убрал пистолет в кобуру и закрепил свой длинный топор на спине.
— Возможно. Но сначала я спасу тебя, — произнес он.
Он подхватил Келленкира под руки и начал долгий путь обратно к зоне высадки.
Запертые в клетках рабы рыдали.

Крукеш Бледный, Сто третий капитан, новый лорд Рукокрылых шагал по командной палубе «Темного Принца» в сопровождении двадцати своих воинов, державшихся вокруг него сомкнутым строем. Они разошлись в разные стороны только когда он подошел к ожидающим его Скраивоку и Келлендвару и вышел вперед. Шлем он держал на сгибе локтя, демонстрируя свое бледное как у трупа лицо.
— Скраивок, в какую же развалину превратился твой корабль!
— Лишь потому, что мы не стали уносить ноги, в отличие от тебя, — сказал в ответ Скраивок. От такого количества боеспособных кораблей, заслонявших и без того ограниченный обзор, Скраивоку было не по себе.
— Ай — ай — ай! — Крукеш погрозил пальцем. — Я — Рукокрылый! Это я собрал большую часть наших разметанных сил в некое подобие боеспособного легиона и, получается, я здесь для того, чтобы вытащить вас из той дыры, в которую вы угодили. Думаю, мне полагается немного уважения, Мастер когтя.
— Ты — Рукокрылый только потому, что так сказал Севатар. Это нисколько не делает тебя Рукокрылым, — сказал Келлендвар.
— Я — тот, кто стоит перед вами с целым флотом за спиной, — возразил Крукеш. — Как мне кажется, это делает меня немного лучше прочих.
— А это разве не потому, что Первый капитан прикончил остальных? — спросил Келлендвар. — Ты лишь шавка на привязи, не более того.
— Быть может, ты и прав, — произнес Крукеш с насмешливым спокойствием. Он поднял вверх палец, как будто бы ему в голову только что пришла самая замечательная идея в мире.
— Как тебе такой вариант: я готов забрать в свой флот всех твоих воинов, кто того пожелает, а вас оставлю здесь одних подыхать во тьме. А если у меня будет хорошее настроение, то я найду способ сообщить Тринадцатому легиону о вашем присутствии. Тогда хотя бы у вас будет славная смерть. Разве ты не жаждешь славы?
Скраивок предостерегающе посмотрел на Крукеша.
— На колени, — произнес Крукеш.
Келлендвар отцепил топор и опустил его на палубу. Вместе со Скраивоком они опустились на колени.
— Добро пожаловать на борт «Темного Принца», мой господин, — процедил Скраивок сквозь зубы.
Крукеш принял их повиновение, довольно усмехнувшись.
— Так-то лучше. Можете встать, если хотите. Кто этот нахальный щенок?
— Келлендвар, мой Палач.
— А этот, в цепях?
Скраивок мельком взглянул в угол, где к позорному столбу был прикован Келленкир, метавший яростные взгляды поверх намордника из нержавеющего металла.
— Это Келленкир, он был знаменосцем Четвертого ордена, — сказал Скраивок со страдальческой улыбкой. — Но он немного… выжил из ума.
Крукеш выглядел скептически.
— Тогда убейте его.
— О, боюсь Келлендвару это не понравится, не так ли, Келлендвар?
— Да, — сказал Палач, взвешивая в руке свой топор.
— Видишь ли, они — братья, — объяснил Скраивок. — Истинные братья, зачатые в одно время. А Келленкир — отличный воин.
— Я могу убить всех вас троих, — сказал Крукеш, и его стража взвела болтеры.
— Очень неразумно дразнить его, Крукеш. В тренировочных клетках никто не в силах сразить Келлендвара, кроме его брата. Вот почему я выбрал его своим Палачом, — договорив, Скраивок театральным шепотом добавил: — так что, как видишь, прежде чем сдохнуть, он успеет убить тебя.
Крукеш хмыкнул, оставив угрозу без ответа.
— Тот феномен, о котором ты говорил мне. Тринадцатый создает на Соте какое-то супер-оружие?
Скраивок почесал затылок в том месте, где в порт нейросоединения входил кабель.
— Кое-кто действительно так думает, поэтому они и сбежали. Трусы. Но я не уверен, что это оружие. Оно, конечно, влияет на наши системы, но незначительно. Это больше похоже на… на мощный передатчик или маяк.
— Маяк?
— Вы сами увидите,… мой господин, — совершенно неискренне произнес Скраивок. На короткое мгновение он ощутил себя в шкуре своего мастера корабля Хрантакса. — Вам не придется долго ждать. Ультрадесантники до невозможности ответственны: они зажигали эту штуку трижды в день на протяжении последних двух недель.
— Всегда в одно и то же время?
— А вы как думаете? Это же Тринадцатый.
— Звучит правдоподобно, — вынес вердикт Крукеш.
Хрантакс вывел на гололитический дисплей хроно-отсчет, а под ним развернулась миниатюрная карта системы Соты.
— Аномалия Соты через тридцать секунд, — сообщил монотонный голос сервитора. — Двадцать девять. Двадцать восемь.
Скраивок краем глаза смотрел на Крукеша. На некоторых пластинах брони сменялись голо-изображения любимых жертв капитана, на других — традиционные молнии легиона, все вместе являло собой огромную выставку его зверств. Наплечники были щедро украшены обновленной личной геральдикой. На некоторых пластинах были закреплены маленькие подвесочки — не трофеи, но литые символы его Легиона, рот и ветеранских отделений.
На его шлеме красовался новый гребень в виде распростертых крыльев нетопыря в откровенном подражании Севатару. Он был так самоуверен. Он так кичился тем, что ему повезло выжить. Скраивок и раньше его недолюбливал, но этот новый Крукеш вызывал у него одно лишь отвращение.
Сервитор завершил отсчет.
— Три, два. Один. Пуск.
Скраивок замер в ожидании, как и все остальные.
— Ничего не происходит, — произнес Крукеш. — Что ж, похоже, мне придется оставить тебя здесь.
— Ничего не понимаю! — взревел Скраивок. — Это же Тринадцатый! Должно быть, они затевают что-то еще! Подожди, подожди еще немного!
— Нет, я не думаю…
Крукеш замер. Он нахмурился, и тени затмили его бледное лицо.
Странное предчувствие овладело всеми, и даже смертные слуги обратили тревожные взгляды к своим дисплеям и единственному неповрежденному обзорному иллюминатору. Их души наполнились напряжением в ожидании чего-то ужасающего.
Скраивок почувствовал покалывание в глазах. Секунду спустя Соту затопило ослепительным светом, куда более ярким и пронизывающим, чем лучи солнца системы. Сопровождавшее вспышку электромагнитное излучение вызвало перегрузку систем разрушенного корабля, замкнуло когитаторы, усеяло дисплеи помехами. Сервиторы выпали из своих гнезд, и командная палуба погрузилась в темноту, которую пронизывал нестерпимо яркий свет, палящий сквозь иллюминатор.
Повелители Ночи прикрыли глаза и вздрогнули от боли. Смертные мужчины и женщины на мостике, вопя, рухнули на пол, схватившись за лицо.
Скраивок ждал, когда вернется ночь, но она не возвращалась.
Он опустил ладонь, рискнув посмотреть на свет.
В этот раз вспышка Соты не угасала, а сохраняла свою интенсивность. Секундой позже, вдали, гораздо быстрее, чем свет в реальном пространстве мог туда добраться, загорелась ответная вспышка. Одинокая звезда, остававшаяся яркой даже в ложном свете эфирной бури.
— Так, так, так, — произнес Крукеш. Растопыренные пальцы отбрасывали черную тень на его лицо. — Если я не ошибаюсь, это Макрагг. Как интересно.
Макрагг. Сота. Как они могли быть связаны?
Крукеш активировал вокс-канал.
— Приготовить флот, — приказал он. — И созвать моих капитанов. Думаю, настало время изучить эту систему получше.

Ник Кайм
НЕСОВЕРШЕННЫЙ

Две враждующие армии, разбросанные по всему бело-эбеновому полю, немигающе смотрели друг на друга. Они начали с идеального построения и аккуратных рядов; знамена почти не качались на слабом ветру, а лица бойцов в первых рядах были тверды, как камень. С круглых постаментов на поле боя взирали их повелители и духовные лидеры: император и императрица, стоявшие бок о бок, всем видом демонстрировавшие непоколебимость своей власти и готовность идти ради победы до конца.
Но как это часто бывает в войне, сколь гениальные стратеги на ней бы ни командовали, весь порядок вскоре был уничтожен, и воцарился хаос. Ибо в конфликте можно быть уверенным только в одном: рано или поздно все закончится хаосом.
Война расползлась по суровой, неподатливой земле. Единственным возможным итогом было поражение одной из сторон. Рев горнов еще не утих, но кровь уже начала литься, когда один из генералов заговорил.
— Ты ассоциируешь себя с императором или тетрархом, брат? — спросил Фулгрим.
Фениксиец сидел, оперевшись на спинку стула, и разглядывал Ферруса, отделенного от него набором изящно вырезанных игровых фигур. Он заинтересованно сощурился и подался вперед, чтобы оказаться на одном уровне с братом, который сгорбился над доской, планируя следующий ход.
В отличие от более строго выглядящего брата, Фулгрим был одет в широкое одеяние из переливающейся фиолетовой ткани, а серебряные волосы свободно падали на плечи. У заостренных пальцев, рядом с доской, стоял кубок слоновой кости, гравированный причудливыми символами. Фулгрим отпил из кубка, что, по-видимому, придало ему энергии, и сказал:
— Мне кажется, ты считаешь себя тетрархом. Я прав?
Он повертел в пальцах фигуру, изображавшую дивинитарха. Она представляла собой слепую провидицу с надвинутым капюшоном и служебным посохом с символом зрачка посередине буквы «I». Точнее, йоты из древнегреканского.
Феррус не поднял на него взгляд, все внимание сосредоточив на фигурах.
— Пытаешься меня отвлечь, брат? — добродушно спросил он.
Тон голоса не соответствовал его облику. Феррус был облачен в медузийские боевые доспехи — черные, как похоронный саван, тяжелые и неуязвимые на вид. Волосы были коротко подстрижены, а лицо выдавало не больше эмоций, чем камень.
Фулгрим откинулся назад, и свет от люминесцентной сферы наверху выхватил фарфоровую гладкость кожи на лице и шее. Длинные блестящие волосы коротко вспыхнули под мягкими лучами.
Там, где кончался свет, была лишь тьма. Из-за нее определить точный размер помещения, в котором они играли, не представлялось возможным. Однако низкий свист, отдававшийся эхом в прохладном воздухе, указывал на то, что оно было по меньшем мере широким залом или галереей.
— Вовсе нет, — ответил он, но едва заметный изгиб губ выдал ложь. — Я просто интересуюсь: император или тетрарх?
— Почему бы не примарх? — отозвался Феррус, поднимая наконец на Фулгрима задумчивый взгляд холодных глаз, напоминавших кремень или огненно-ледяной обсидиан. — Ведь мы примархи, разве нет?
Феррус сделал ход, хитроумно выведя во фланг своего последнего экклезиарха. Он подался назад, сложив руки на груди, и принял довольный вид.
Фулгрим засмеялся с искренним, теплым дружелюбием, которое так редко испытывал вне общества своего брата.
— Тебе следует получше скрывать свои намерения, Феррус.
— Правда? — Намек на улыбку появился было на лице Ферруса, но быстро уступил место прежним суровым линиям. — Кто носит маску лучше, чем Горгон, брат? — поинтересовался он. — Просвети меня.
— И кто кого теперь пытается отвлечь?
Феррус не ответил, просто указав на доску рукой в латных перчатках.
Фулгрим слегка помрачнел, обратив на них внимание, но быстро пришел в себя. «Кто надевает броню для мирной стратегической игры?», — подумал он, но невысказанные слова были полны такого гнева, что окружающие тени будто начали испуганно отдаляться. И латные перчатки? Какое дилетантство.
— Неужели тебя не сердит, — произнес он вслух, обращаясь к Феррусу, — это прозвище? Горгон. Уродливое создание, монстр из греканских мифов, столь отвратительный, что один взгляд на него превращал людей в камень.
Феррус коротко рассмеялся.
— Я считаю его комплиментом. К тому же я действительно уродлив.
Они вместе посмеялись его самокритичному ответу. Такова была крепость их братских уз: только в присутствии Фулгрима Феррус мог сказать подобное, мог вести себя так непринужденно.
Тем не менее Феррус счел необходимым обосновать ответ. Этого требовала его натура.
— Мои враги каменели от страха при одном лишь моем взгляде, — сказал он, вздохнув. — Если б только все битвы было так легко выиграть.
— Да… — задумчиво отозвался Фулгрим, почти забыв про доску. — Если бы.
Он опять подался вперед, собираясь отпить из кубка, но к своему неудовольствию заметил, что тот уже пуст.
— Мы с тобой друзья, да? — спросил он.
Вопрос Фулгрима заставил Ферруса скептически нахмуриться:
— Разве я не выковал для тебя меч, брат?
— То есть дружба заключается в выковывании мечей?
— Не могу представить себе большего знака доверия, — ответил Феррус с честностью столь простой, что Фулгриму было тяжело ее видеть. — Мы воины, а потому должны быть уверены в оружии, с которым идем в бой. Я бы не взял клинок, на который всецело полагаюсь, от кого попало.
— И ты доверял мне?
Феррус озадаченно нахмурился:
— Доверял?
— Доверяешь. Ты мне доверяешь.
— Ты мой брат, Фулгрим. Конечно я тебе доверяю.
— И всем остальным нашим братьям тоже?
Горгон показал свое настоящее лицо — каменное и суровое, и неожиданно столь мрачное, что свет вокруг, казалось, потускнел.
— Ты ведь знаешь, что нет.
Фулгриму вспомнилось несколько имен. Керз, Магнус, Джагатай…
— Значит, наши узы крепче прочих, — сказал он, расслабившись.
— Такие встречаются редко, как руды Медузы.
Фулгрим тепло улыбнулся, на мгновение забыв, где находится.
— Как, по-твоему, люди вроде нас смогли стать такими близкими друзьями, несмотря на всю непохожесть наших натур?
— Мы не простые смертные люди, Фулгрим.
Феррусу всегда нравилась эта мысль — идея, что он стоит выше их, что он не обычен.
Но так ли сильно отличается мой взгляд на это?
— Ты же понимаешь, о чем я.
Феррус виновато склонил голову.
— Разве наши натуры непохожи?
Ты прав, похожи. Я — хозяин своей, а ты…
— И, в конце концов, разве крепость дружбы определяется сходством? Вулкан и я — оба кузнецы, пусть наши подходы и различны. Я уважаю его мастерство, но я не предпочел бы его общество твоему.
Фулгрим опять откинулся на спинку стула, явно довольный.
— Ты благороден, Феррус. Я хочу, чтобы ты это знал.
Феррус улыбнулся, повеселев.
— А ты до сих пор медлишь с ходом, брат.
— Просто тешу твою гордость.
Фулгрим сделал свой ход, поместив гражданина на уязвимую позицию. Замысел был очевиден, Феррус разгадает его без труда. Но закрытость игры прятала вторую угрозу.
Поле боя было круглым — что являлось распространенным вариантом — и делилось на секторы, которые в свою очередь состояли из колец, соединенных дугами, определявшими форму доски. Шесть спиц выходили из центрального кольца. Фигуры двоих примархов в данный момент располагались вокруг него, но не все были видны. Термин «закрытая доска» означал, что часть фигур, заданных перед игрой, оставалась в резерве. В процессе игры они изображались в качестве простых «граждан» до тех пор, пока сами не открывались или не убивали другую фигуру.
Дивинитарх был единственным способом выявить сущность закрытых фигур. Феррус пожертвовал своим в начале игры, посчитав, что с тактической точки зрения будет выгоднее вывести тетрарха на хорошую позицию.
Фигура воина в доспехах, который салютовал мечом, поднятым к забралу, своей манерой немало походила на самого игрока.
Когда Фулгрим убрал руку от гражданина, Феррус насмешливо фыркнул.
— Меня так просто не спровоцируешь.
Фулгрим поджал тонкие змеиные губы, но, поразмыслив над словами брата, удержался от очевидного выпада. Вместо него он вернулся к прошлому вопросу:
— Ты так и не ответил. Император или тетрарх?
Феррус, поглощенный игрой, улыбнулся.
Приятно видеть его в таком расслабленном состоянии.
Фулгрим внимательно посмотрел на него.
Угловатые скулы. Линии тяжелых бровей, морщины над ними, подобные разломам в скале лица. Массивная челюсть, покрытая темной щетиной. Мощная шея. Уши как у боксера: уродливые, небольшие, неправильной формы. Немного неестественный цвет лица из-за долгих часов в кузнице. Пронзительный, всегда оценивающий взгляд. И каждый волос, каждый крепкий зуб, каждая морщинка и каждый шрам…
— Судьба слепца — это стратегия, больше подходящая для игр против новичков, брат, — произнес Феррус своим характерным мощным баритоном. И опять передвинул тетрарха.
— Новичков или самонадеянных педантов… — пробормотал Фулгрим.
— И кто же я?
И тот и другой. Ни тот ни другой.
— Давай посмотрим.
Фулгрим подвел своего дивинитарха к безликому Гражданину, и Феррус был вынужден раскрыть его.
— Крепость, брат? Как интересно.
— Неужели?
— Вот только каждый раз, как мы играем, ты предпочитаешь атакующую стратегию.
Поглощенный игрой, Феррус проигнорировал его слова и передвинул крепость вглубь доски, к центральному кольцу.
— Какая агрессия, — одобрительно закивал Фулгрим и сделал свой ход.
Тратя на обдумывание ходов все меньше и меньше времени, Феррус выбил из игры экклезиарха, только что выставленного вперед Фулгримом, и на его лице вспыхнуло предвкушение грядущего триумфа.
Фулгрим забарабанил тонкими пальцами по краю стола. Потеря экклезиарха, очевидно, расстраивала его планы. Секунды шли, а он бездействовал.
— Знаешь, почему игра называется «регицид»? — спросил он, поглаживая костяную башенку своей белой императрицы — сильнейшей, но безвластной.
— Мне все равно, — резко ответил Феррус. — Хватит тянуть время, ходи.
— Терпение, брат, — упрекнул его Фулгрим. — Неужели со времен Народной прошло так много времени, что ты разучился быть терпеливым?
Феррус, судя по его виду, опять готов был сорваться, однако он расслабился и примирительно поднял руки в латных перчатках. И вновь Фулгрим обратил на них внимание и был вынужден сдерживать гневный тик под правым глазом. В холодном воздухе послышалось тихое шипение.
— Что это было? — отреагировал Феррус на звук.
— Ничего. Просто протоколы атмосферной циркуляции.
Впервые с начала игры Фулгрим перевел взгляд со стола на тьму за ним. Он предпочитал такое освещение — особенно во время игры, — поскольку оно помогало сосредоточиться. Тусклый свет лампы заливал столик и игроков болезненно-желтым. За пределами слабого ореола виднелись чьи-то тени, наблюдавшие за ходом войны. Они не двигались, поглощенные игрой, которая достигла кульминационного момента.
— Смерть монарха, — ответил Феррус, возвращая внимание Фулгрима к себе. — Вот что это значит.
— Оно также означает смерть императора, — добавил Фениксиец, взяв себя в руки и передвинув императрицу. — Более того, справедливую и законную казнь вышеупомянутого монарха после суда. — Он облизнул губы, и шорох воздушной циркуляции ненадолго усилился. — Интригующая идея, правда?
— Возможно, — сказал Феррус, возвращаясь к доске.
Ловушка захлопывалась; по напряженному выражению его лица было видно, что он это понимает. Однако оно также показывало, что он лишь знает о ее существовании — но не видит, где она скрыта.
Все еще так слеп…
Передвинув императрицу, Фулгрим оставил императора без защиты.
— Да, — продолжил он. — Интригующая допущением, что над императором могут властвовать те же законы и правила, которые сковывают обычных людей. Что подобному существу можно причинить вред, и это будет считаться справедливым и законным.
— Думаешь, так быть не должно?
— Я думаю, это подразумевает, что лидер или даже отец может иметь изъяны.
— У всех людей есть изъяны — они и делают их людьми. А способность разглядеть изъян в себе и исправить — признак людей великих. Такой самоанализ свойственен лишь хорошим лидерам.
«Какая ирония», — хотел сказать Фулгрим, но вместо этого заметил:
— И кто теперь тянет время, брат? — сознательно использовав против Ферруса его собственное обвинение в надежде получить психологическое преимущество.
— Я не тяну время. — В Горгоне вновь начал разгораться гнев, судя по тому, как он сжимал и разжимал кулаки.
— Так действуй.
— Ты торопишь меня в надежде, что я ошибусь.
Тебя незачем подстрекать, дорогой брат.
Закованная в латную перчатку рука Ферруса замерла над тетрархом. Один угловой ход — и он убьет аналогичную фигуру в армии Фулгрима. Такой ход назывался «Мечелом», и в данной версии регицида превращал победившего тетрарха в примарха — фигуру куда более маневренную и, следовательно, мощную.
— Ты что-то скрываешь, — сказал он, все еще колеблясь.
— А ты ведешь себя совсем не так, как должен, брат, — прорычал Фулгрим, оскалившись.
Феррус, казалось, не обратил внимания. Он не сводил глаз с доски и терзался сомнениями.
— Следует ли мне убить его?
Сколько раз я задавал себе этот же вопрос?
После этого хода Феррус должен будет выдержать пока неизвестную атаку Фулгрима, но теперь уже с еще одним примархом в армии. Он внимательно осмотрел доску, но признаков опасности не нашел.
— Ничего у тебя нет… — с улыбкой пробормотал он. — Ты, как обычно, четкой стратегии предпочитаешь уловки.
— Так покажи мне свою, — предложил Фулгрим. — Но сначала ответь на мой вопрос. Ты тетрарх или император?
Феррус взглянул на него воинственно и вызывающе.
— Никто не может быть Императором, кроме самого Императора, — объявил он и, выдвинув своего тетрарха вперед, взял им противостоящую фигуру и заменил его примархом. — Во время игры я ассоциирую себя с тетрархом.
Вот он — брат, которого я знаю.
— Не притязающим на власть, живущим только чтоб служить, — сказал Фулгрим.
— Именно так.
— А теперь ты примарх.
— И опять — да. Твой ход, брат.
— Открывший свое истинное лицо.
— Разве это недостойно? — спросил Феррус, но не сумел скрыть гордость.
— Вовсе нет. Ты слишком прямодушен для притворства, дорогой брат.
Это было ошибкой. Фулгрим не собирался произносить эти слова вслух. Возможно, он не так хорошо контролировал ситуацию — и себя, — как думал?
Феррус раздраженно нахмурился.
— Это еще что значит?
Произнесенные слова не взять обратно, потому Фулгрим не стал отступать. Он указал раскрытой ладонью на доску с идущей игрой. Сделав последний ход, Фениксиец ответил с едва слышной печалью в голосе:
— Что ты не способен увидеть правду, когда она прямо перед тобой.
Гражданин, вставший рядом с новым примархом Ферруса в сделанном только что ходе, оказался экклезиархом. Оба дивинитарха Фулгрима и его второй экклезиарх тоже находились рядом. Они не могли одолеть примарха, ибо его правила хода и их относительное расположение такой возможности не давали. Но они могли сделать кое-что другое.
Феррус округлил глаза, заметив наконец ловушку.
— Не успел, — тихо сказал он. — Не успел…
Да, ни он, ни ты. И оказался слишком слаб…
Фулгрим на мгновение замер, не уверенный, откуда взялась эта мысль, но быстро пришел в себя.
— Это, — сказал он, постучав по груди в том месте, где колотилось сердце, — тебя и погубило. Ты слишком опрометчив, слишком горяч. Ты жертва своего гнева и своей самонадеянности. Как ты можешь быть столь нетерпелив, Феррус? Ты говоришь про изъяны, про качества великих людей. Но разве мы не велики? И не должны ли в таком случае видеть присущие нам недостатки? Ты их видишь?
У Ферруса не было ответа. Он лишь молча глядел него, ничего не понимая.
Вторая ошибка.
Фулгрим кипел от недовольства, но уже не мог остановиться.
— Брат, почему ты меня не послушал? — спросил он. — Такие крепкие узы сковали нас после Народной. Ты был Разящим огнем, а я был Сокрушителем наковален. Во что теперь превратились эти благородные орудия и идеалы, которые мы преследовали, создавая их?
Феррус поднял взгляд от стола; его сердце словно сжала ледяная рука.
— Гамбит предателя? — спросил он — не потому, что не узнал стратегию, а так как не мог поверить, что Фулгрим использовал ее против него.
Гнев. Его сидящий перед Фулгримом Феррус понимал.
— Ты выглядишь раздраженным, брат, — прошипел Фениксиец.
— Потому что ты пытался перетянуть меня на другую сторону!
— И мне это удалось, Феррус. Ты сражался, проливал кровь, создал себе мощное орудие, а теперь оно мое.
Феррус толкнул столик, ударив им Фулгрима в живот, и вскочил.
— Брат! — Фулгрим тоже отодвинулся и попытался изобразить удивление.
Он опять ломается под грузом воспоминаний. Совсем как раньше.
— Ты смеешь… — процедил Феррус. Он ударил кулаком по доске, роняя фигуры.
— Смею что? Мы всего лишь играем товарищескую партию.
— Смеешь это? — Феррус стиснул челюсти. Фулгрим слышал, как он с ненавистью скрежещет зубами, но пока решил не вставать.
— Чем я тебя оскорбил? Сядь, пожалуйста. — Он указал на стул Ферруса, но тот был перевернут и отброшен в сторону. — Вернись к игре.
— Твоей игре, — зарычал Феррус. — В которой ты будешь пытаться сманить меня. Я — преданный сын Императора. Каким был и ты.
Он потянулся к оружию, но не нашел ни ножен на поясе, ни молота на спине.
— Сокрушитель наковален теперь у Пертурабо, — печально сказал Фулгрим. — Он зол на меня даже больше, чем ты, брат, как бы сложно тебе, полагаю, ни было в это поверить.
Жесткое лицо Горгона, безрезультатно пытавшегося понять, о чем говорит Фулгрим, прорезали сейсмические трещины.
— Где Пертурабо? — рявкнул Феррус. — Где мой молот? Отвечай!
«Обман раскрыт», — произнес в голове Фулгрима голос, вмешивавшийся в его последние мысли.
— Согласен, — печально пробормотал Фулгрим.
— С чем? — резко спросил Феррус.
— С тем, что этому пришел конец. — Фулгрим взглянул на тени и на стоявший там силуэт. — Я в тебе очень разочарован, — тихо проговорил он, после чего перевел свои змеиные глаза обратно на Ферруса. — А вот ты…
Феррус, казалось, не понимал.
— Объяснись.
Фулгрим подчинился, произнеся четыре слова, рассеявшие ярость Горгона и оглушившие его.
— Ты не мой брат.
Фулгрим резко схватил регицидный столик обеими руками и отшвырнул в сторону. Фигуры застучали по полу: императоры и граждане были низведены и уничтожены в мгновения. Игра закончилась, и Фулгрим предстал во всей своей дьявольской красоте.
Феррус отступил, когда второй примарх выпрямился в полный рост, поднимаясь высоко над ним.
— Чудовище… — выдохнул он.
Ответ Фулгрима представлял собой злобное шипение:
— Я предпочитаю слово «вознесшийся».
Тот, кого Феррус когда-то знал как воплощение абсолютного совершенства, как прекрасного царя-воина Хемоса, превратился в отдаленное подобие былого идеала.
Кожа приобрела лиловый оттенок, а вдоль змеиного тела бежали чешуйчатые гребни. Верхняя часть торса и лицо оставались почти такими же, как раньше, вот только глаза стали змеиными и пронзительными, и рот, казавшийся порой неестественно большим, был полон острых иглоподобных зубов. Ног у него больше не было: какая-то жуткая алхимия соединила их, и фехтовальный танец уступил молниеносным броскам ядовитой змеи.
Фулгрим хорошо знал свой облик. Он нередко нарциссически изучал его в многочисленных зеркалах. Лицезрел в мерцающем отражении вражеской крови. Замечал в глазах тех, кого собирался убить.
Он был смертоносен. Он был прекрасен.
Он был совершенен.
В отличие от этой убогой особи.
Феррус уже почти справился с отвращением и сжал кулаки.
— Это бесполезно, — равнодушно бросил Фулгрим и метнулся к нему.
Феррус взревел, когда тот вцепился зубами ему в горло и сомкнул пасть. В панике Горгон схватил Фулгрима за верхнюю и нижнюю челюсти и попытался их развести.
Кровь с еще большей силой захлестала из его сонной артерии, и Фулгрим начал кашлять. Горгон крепко держал челюсти, скривившись от боли и ненависти. Фулгрим ударил его когтями, оставив в броне глубокие царапины, однако Феррус по-прежнему отчаянно отказывался сдаваться.
Словно укротитель, смиряющий зверя, он перенес вес на ногу и опрокинул Фулгрима на спину, отчего монстр закорчился и зашипел.
— Теперь я вспомнил… — прорычал он, дополняя холодную, железную ненависть пылающим медузийским гневом, — твое предательство.
Он медленно развел челюсти Фулгрима, словно сомкнутые клещи.
— Трус!
Фулгрим заизвивался, неспособный говорить, пораженный мыслью, что вероятность получить значительные повреждения отнюдь не исключена. Он изогнулся, пытаясь высвободиться, но Феррус не отпускал.
— Надо было убить тебя на Исстване, — сказал Феррус. — Надо было…
Он действительно помнит. Все помнит, как Фабий и обещал.
— Я… — Феррус замер, ослабил хватку и непонимающе уставился на существо, в которое добровольно превратился его брат.
Он помнил слишком много.
— Ты пытался, — горько сказал Фулгрим, глотая звуки.
Резко изогнув змеиное тело, Фулгрим скинул с себя Ферруса. Тот покачнулся, рухнул на колено, но далеко не отодвинулся. Он скользнул рукой по полу, пытаясь удержаться от падения, и наткнулся на чей-то бронированный ботинок. Ничего не понимая, он обернулся и всмотрелся в тени.
Там кто-то был. Узнав силуэт, Феррус перевел взгляд на брата.
— Что это? — спросил он, борясь с противоречивыми эмоциями.
Фулгрим выпрямился и ударил ошарашенного брата шипастым хвостом, пробив металл, недавно истонченный когтями, и пронзив сердце.
— Думаю, это желание примириться с прошлым, — ответил Фулгрим с тихой обреченностью. — А иногда — пытка.
И Феррус Манус, Горгон и примарх Железных Рук, погиб.
Опять.

Фулгрим разглядывал труп, будучи не в силах скрыть отвращение.
— Он был несовершенным. В который раз ты уже подвел меня, Фабий?
Наблюдавший из теней силуэт встревоженно шевельнулся.
— Повелитель… — начал хриплый подобострастный голос.
— Не отвечай, я сам знаю.
В альковах и на купольном потолке с идеальной синхронностью зажглись осветительные сферы. В их резком сиянии стали видны тела. Огромные, закованные в броню тела примархов. Трупы примархов. Медная вонь их пролитой и остывавшей крови была почти невыносима. Фулгрим приказал закачивать в зал консервационные составы, чтобы скрыть запах, но при виде тел ощущения вернулись.
Феррус Манус лежал мертвый. И десятки его несовершенных клонов валялись на полу молчаливыми, искалеченными зрителями. Фулгрим разочарованно окинул их взглядом.
Гололитическое изображение апотекария Фабия мерцало неподалеку, но света не отбрасывало, чтобы он мог наблюдать, не мешая примарху. Фабий давно научился носить на морщинистом лице маску равнодушия, скрывающую эмоции, однако сейчас было видно, как он рад, что не стоит в присутствии Фулгрима на самом деле.
Кузнец плоти был одет как обычно. На пурпурно-золотую броню он накинул плащ из грубой кожи, а к спине крепилась смертоносно выглядящая конструкция. Конечности хирургеона были сложены, но многочисленные инструменты, диффузоры и шприцы виднелись все равно.
— Это непросто, повелитель, — глядя на примарха из-за спутанных грязно-белых волос, попытался он снова, воспользовавшись его рассеянным состоянием. — И порченые образцы дают несовершенные результаты. — Он сделал паузу, чтобы облизнуть сухие, трупные губы. — Как видите, клонирование такого существа, как примарх… Чтобы довести этот процесс до совершенства, требуется научный гений, сравнимый с императорским.
В нескольких метрах стоял совершенно целый мраморный столик с аккуратно установленной доской для регицида. Последний. Фулгрим расположился за ним, скрыв гигантское змеиное тело, как располагался уже много раз.
Неизменность была очень важна, как сообщил ему Фабий. Это был единственный способ отслеживать многочисленные переменные факторы. Незначительные вариации дадут более корректные результаты.
— Твоя гордыня чувствуется из другого сектора, Фабий.
Фабий поклонился.
— Это сложно, но не невозможно.
— Тогда почему у него такие руки? — рявкнул Фулгрим. — Они были подобны ртути, а не закованы в броню. Он должен быть совершенен! Фабий, он мне нужен. Нужен. Я был узником в собственном теле, когда Феррус погиб. Я должен поговорить с ним. Должен сказать ему…
Он замолчал.
— Провести репликацию непросто, — произнес апотекарий, разрушая непродолжительную тишину своими неловкими оправданиями. — Как я уже сказал, порченые образцы…
— Крови с моего клинка должно быть достаточно!
— Да, повелитель, но проблема заключается…
— Помолчи. Мне надоело. — Фулгрим презрительно усмехнулся гололитическому изображению: — Ты мерзкое создание, Фабий. Сколько же в тебе желчи.
— Как вам угодно, повелитель. Вы готовы к новой попытке?
Фулгрим отрывисто кивнул и свет начал гаснуть, пока не осталась только лампа над регицидным столом, в то время как остальная часть зала погрузилась в темноту. Из-под пола раздался звук поворачивающихся шестеренок и работающих сервоприводов — звук пришедшего в работу гигантского механизма. Следом открылся люк, достаточно большой, чтобы пропустить массивного человека в черной броне, сидевшего на непримечательном стуле.
Платформа доставила клона в зал, закрыв собой весь люк, и Феррус открыл глаза.
— Брат, — тепло произнесло существо; лицо его осветилось узнаванием. — Ты готов сыграть со мной?
«Готов», — прошипел голос в голове Фулгрима.
Разве я не лишил тебя голоса?
Лишить меня голоса тебе не проще, чем лишить голоса себя, дорогой носитель.
Ты мой раб.
Пока…
Фулгрим сжал кулак, но демону придется подождать. Его появление не удивляло. Он имел к происходящему не меньшее отношение, чем сам Фулгрим и его брат.
Феррус, судя по его виду, не заметил паузы: его сознание находилось в ментальном стазисе, пока Фулгрим не указал на доску. Фениксиец улыбнулся, когда Феррус опустил взгляд, раздумывая над следующим ходом.
— Ты ассоциируешь себя с императором или тетрархом, брат? — спросил Фулгрим, и игра началась.
Опять.

Фабий, в отличие от большинства своих братьев, обществу других предпочитал одиночество. Он всегда считал, что обладает уникальной для Детей Императора патологией: свежуя очередной объект или разводя в стороны его плоть, дабы обнажить хитроумную систему внутренних органов, он знал, что это не цель, а путь к ней. Знание и понимание отделяли его от более… зацикленных на себе братьев.
Фабий жаждал ощущений. Он жаждал испытать все, но только чтобы это не прекращалось. Также он знал, что его великое дело потребует немало времени. Возможно, столетия и тысячелетия — несмотря уже на достигнутый прогресс.
Возвращение на «Гордость Императора» ограничило его «свободу» экспериментировать, наложило ограничения, отсутствовавшие на «Андронике», но корабль был большим, а у Фулгрима и без того хватало дел. Судя по его нынешней увлеченности идеей с Горгоном, пока что Фабий мог действовать практически безнаказанно.
Если будет осторожен.
Для зала, где он работал сейчас, секретность была особенно важна. Чтобы войти в него, требовался генный ключ, который Фабий менял раз в несколько циклов. Он также располагался на нижних палубах корабля, не был указан на схемах и не отражался в показаниях ауспика. Мертвая зона — во всех смыслах.
Ироничность термина позабавила апотекария. Он улыбнулся, и его жуткая улыбка отразилась в стекле контейнеров, содержимое которых он изучал.
В одном находился уродливый мутант с небольшими крылоподобными отростками из хрящей и тонкой кожи. Он хныкал, без конца захлебываясь в солоноватом растворе и ничего не видя. У другого органы располагались снаружи, и красноватая жижа заливала дно контейнера, по стеклу которого он бессильно молотил иссохшими кулаками. Здесь были десятки образцов — на самых разных ступенях развития и генетической нормальности.
Феррус не был первым, хотя его удалось развить больше всего. Не станет он и последним.
Контейнеры, выставленные вдоль лабораториума, вызывали ассоциации с какой-то жуткой галереей. Пройдя мимо них, он остановился у крайнего.
Внутри лежал младенец, свернувшийся калачиком и спящий в теплоте и безопасности амниотической смеси. На маленькой пояснице ребенка виднелась хтонийская отметина.
— Спи, — прошипел Фабий дремлющему младенцу, подобно мрачной няньке, — ибо когда ты проснешься, галактика будет уже совсем другой.

Ник Кайм
ХИРУРГЕОН

Воздух холоден и воняет антисептиком. Почти ничто не нарушает сумрак апотекариона: я ослабил свет люминесцентных ламп, чтобы мои подопытные не шумели, пока я буду заниматься исследованиями. В темноте немногочисленные лучи света, которым я позволил проникнуть, фокусируются, становятся острыми, как скальпель.
У меня много лезвий, много дрелей и ножниц, крючьев, пил и шприцов. Каждый инструмент — это важная часть моего хирургического арсенала. Каждая конечность надетой на меня конструкции необходима мне не меньше, чем собственные руки. Мои инструменты не просто режут плоть; они ищут истину. В плоти таятся секреты, — секреты, которая я намерен извлечь и изучить. И только здесь, в этом апотекарионе, могу я быть тем, кем на самом деле являюсь.
В уединении этих залов я свободен от эмоций и вижу в телах, оказывающихся на моем столе, просто туши. Союзники, противники — все они становятся одинаковы, когда ножи и химикаты разделяют их на составные части. Я становлюсь своей конструкцией. Ее разрезы — это мои разрезы, ее ампулы и зелья — это неотъемлемая часть моего организма. Когда я работаю, я прекращаю быть трансчеловеческим существом, которое видят во мне братья, я становлюсь чем-то иным. Я становлюсь хирургеоном.
Порой пациенты возвращаются ко мне в виде трупов. Изломанные тела, даже мертвые, еще могут поделиться знанием. Однако иногда их травмы так велики, что восстановление невозможно, — или же, если мне необходимо, я делаю так, что оно становится невозможно. Совсем немногих я могу действительно спасти, однако подобные занятия интересуют меня меньше всего.
Апотекарское дело — моя профессия, но не моя страсть.
Меня в первую очередь интересует то, из чего складывается сущность подопытных, ибо в их генетическом коде хранится ключ к божественности или же какой-то другой подобной силе: силе создавать и соединять, породившей мозаику человечества, открывающей путь к вершине научного прогресса, где лежит панацея всей жизни. Совершенство — не менее. Я не считаю, что мной движет гордыня или что я ставлю перед собой недостижимые цели. Я понимаю, что представляю из себя и что пытаюсь сделать.
Я Фабий, и я — предвестник эволюции.
Очередной объект исследования лежит на хирургическом столе, живой, но онемелый ниже шеи. Его ждет экстремальная инвазивная операция. Я вынужден признать: мысль о ней заставляет меня дрожать от возбуждения. В этом теле, лежащем под ножами моего хирургеона, таится болезнь, которую я намерен найти и вырезать.
— Начать аудиозапись: A461/03:16.
Бобины аналогового магнитофона начинают с глухим щелканьем вращаться, а я, услышав свой хриплый, скрипучий голос, вдруг осознаю, как давно не разговаривал с другими.
Последним был мой отец, попавший в ловушку собственной игры, в плен… чего? Вины? Возможно.
Я оставил его с братом — или, скорее, существом, очень на него похожим, если не считать наличие головы на плечах. Меня та работа развлекла, но не удовлетворила и не ответила на вопрос, который задает лежащее на столе тело.
Можно ли это вылечить?
Я до сих пор не знаю ответа, и это злит. Но теперь, когда Фулгрим оставил меня в покое, я хотя бы могу продолжать свои исследования почти без помех.
Лабораториум отделен от апотекариона, и о его существовании известно только мне. Моему разуму он служит убежищем не в меньшей степени, чем моим инструментам и образцам. Самые ценные из них — резервуары с амниотической жидкостью и несовершенными отродьями, которые в ней плавают. Я храню все результаты провальных экспериментов, зная, что каждый цикл станет уроком и позволит адаптировать подход. Каждый клочок плоти служит определенным целям. В поисках человеческого совершенства ничего нельзя терять.
Здесь я, погруженный в исследования, одержимо проводящий эксперименты, перестаю ощущать ход времени. Я знаю, что уже провел тут несколько часов или даже дней, но мои приготовления требуют тщательности. Я не могу позволить себе быть небрежным, ибо данное дело слишком важно.
Как всегда, все записывается.
Я фиксирую рост, вес и все, что обнаружу в процессе осмотра. Сбор этих данных — скорее формальность, для моего обследования они не критичны. По-настоящему оно начинается, когда я принимаюсь резать.
— Я начинаю с Y-образного надреза, сначала от центра в латеральном направлении, а затем вниз вдоль срединной сагиттальной плоскости по фронтали, от шеи к низу живота.
Хирургеон реагирует мгновенно. Пока большая часть металлических рук с арахнидской неподвижностью висит над ледяной плотью пациента, одна шипастая конечность опускается и делает первый надрез. Она погружается глубоко — до самого черного панциря, находящегося под эпидермисом и дермой, в подкожных тканях. Нож совершает Y-образное рассечение, как было указано, но кровь почти не течет. Следом за первой рукой опускаются еще две, снабженные зажимами; они осторожно разводят в стороны кожу и плоть, обнажая поверхность панциря.
Взгляду открывается блестящая черная пленка, покрытая круглыми передатчиками крови и нейросенсорами.
Извлечение сложно, но не невозможно.
Когда сегмент черного панциря отделяется, на пикт-экран над операционным столом выводятся новые данные, касающиеся влажной от крови грудной клетки, до сих пор скрывавшейся под пленкой.
— Визуальный анализ токсичности крови показывает, что со времени последнего осмотра состояние ухудшилось. Открыть запись V460/04:18.
Изображение ненадолго прерывается статикой, пока когитатор ищет указанный файл. На экране отображается тусклый снимок, подтверждающий мои первоначальные выводы.
Я моргаю, отдавая дальнейшие распоряжения, а руки хирургеона делают все остальное: вводят иглу в бледную кожу на плече пациента и извлекают образец для дальнейшего подробного изучения. Запись операции возобновляется, а я замечаю, что жидкость, всасываемая в стеклянный приемник шприца, водяниста и полна мелкой воскообразной взвеси.
Мощный металлический запах крови перебивает вонь антисептика, и я еще больше понижаю температуру, чтобы сохранить оптимальные рабочие условия.
— Дополнение к результатам беглого осмотра: на грудной клетке присутствуют костяные наросты, что позволяет предполагать риск деформаций для всех костей скелета. Возможные нарушения работы оссмодулы.
Мутации на ребрах незначительны, но видны и без микроскопа. Они напоминают мне крючья или небольшие когти.
Костная пила громко жужжит. Я вижу периферийным зрением, как она опускается, как свет преломляется стремительно вращающимся лезвием. Мономолекулярная сталь легко разрезает трансчеловеческую кость, а осколки сбрасываются в лоток и помещаются в ромбовидную емкость для последующего анализа.
— Приступаю к инвазивному исследованию костной ткани, для чего совершаю продольное рассечение грудины.
Я закрепляю пласты кожи зажимами, после чего стернотомом разрезаю центральную кость надвое. На это уходит несколько минут. Трансчеловеческая кость отличается прочностью и толщиной. Я молча и терпеливо наблюдаю за процессом до самого конца. В ноздри бьет тошнотворный запах горелого. Частицы измельченной в порошок кости пылинками парят в ярких столбах света, падающего на операционный стол.
— Дополнительные разрезы по фронтали от центра в стороны, чтобы отсоединить костные пластины, открыть доступ к органам и приступить к детальному анализу.
Я документирую все глазами и голосом.
Разделив грудину, пила начинает вырезать из грудной клетки подопытного два равных квадрата. В операциях над транслюдьми, в отличие от аутопсии или инвазивных вмешательств у смертных, реберные расширители практически бесполезны. Костяной панцирь слишком прочен и негибок. Вместо этого в сплошном костяном каркасе, закрывающем уязвимые органы легионера, необходимо проделать отверстие. От ребер нужно целиком отделить костяную пластину, загибающуюся к позвоночнику, и поднять ее, как жуткое подобие люка. Я прекрасно знаком с процедурой и провожу ее, почти не задумываясь.
На это требуется время, и когда вой бритвенно-острых зубьев, рассекающих кость, превращается в белый шум, я решаю вернуться к исследованиям, проведенным в далеком прошлом, когда я только принял символическую спираль своего ордена.
— Остановить запись. Открыть архив.
Я моргаю, выбирая нужный файл из длинного списка, выведенного на второй пикт-экран.
Спустя несколько секунд когитатор находит запрошенную запись и начинает воспроизведение.
Я узнаю собственный голос и усмехаюсь тому, как молодо и наивно он звучит.
— Личный журнал. Фабий, Третий легион, Апотекарион. Нас постигло ужасное бедствие. В гордыне своей мы считали себя совершенными, и теперь пали жертвами несовершенной системы…
Слова отправляют меня в прошлое и скоро заменяются воспоминаниями.

Я вытер клинок гладия об обрывок плаща, все еще спадавший в наплечников.
Очередная битва, очередное приведение к Согласию. Очередная разрушенная цивилизация лежит под пятой Крестового похода. Во имя Терры, во имя Императора и во имя Имперской истины.
Воспоминания о кровопролитии и убийствах медленно тускнели. Воспоминания о преследованиях в пылевых облаках среди развалин, о звоне болтерных взрывов в ушах… Некоторые мои собратья хотели лишь одного: чтобы этот день повторялся без конца. Я же жаждал большего.
— Отличная победа, Фабий, — прозвучал позади знакомый голос.
Я стоял на горном хребте, бывшем когда-то городом, — на обломках гигантской статуи его властителя, ставшую теперь всего лишь удобным наблюдательным пунктом.
С высоты его я видел танки и многочисленные генокогорты Имперской армии. Я видел дисциплинарных надзирателей, выкрикивавших приказы, но слова их заглушались предсмертными конвульсиями погибавшего города.
— Да, Ликеон. Возможно.
Переведя взгляд на поле прошедшего боя, я увидел дым, которым можно было бы заслонить полуденные солнца, и огонь, которого хватило бы, чтобы сжечь мир. В сущности, именно это мы и сделали.
— Как ты грустен, брат, — сказал Ликеон, добродушно стукнув меня кулаком по руке. Сегодня он спас мне жизнь. Опять. Немногие владели мечом лучше моего вассального брата.
Я убрал гладий в ножны, в то время как Ликеон свой поднял, пытаясь поймать золоченым клинком солнечный луч.
Когда дымовые облака ненадолго разошлись, ему это удалось, и он встал, купаясь, как всегда, в лучах триумфа.
— Разве вкус победы не должен улучшать настроение воина?
Он повернулся ко мне, вкладывая меч в ножны, и наши взгляды встретились.
Локулус в седьмом поколении, Ликеон родился в одном древних домов Терры еще до того, как их подчинили. У него, как и у меня, были фиолетовые глаза, а его волосы сияли тем же золотисто-желтым, что свет солнца, который он так старательно пытался поймать пластальным клинком.
Будучи воинами Третьего легиона, известными некоторым как Его герольды, мы носили силовую броню, украшенную символами молнии и лучистого солнца.
В отличие от меня, Ликеон активно стремился к командным чинам и демонстрировал все черты военной аристократии, от которой происходил.
— Мое настроение улучшится, если появится возможность увеличить наши ряды. Еще с Проксимы…
Ликеон зашипел и отвернулся, встав ко мне в профиль.
— Довольно, Фабий. Наслаждайся победой, как я. — Он указал за развалины, на раскинувшееся внизу поле боя, где до сих пор радостно кричали гено-когорты. — Как они.
Простые смертные, рекруты и терранские «воины» в искусственной котловине, образовавшейся при предварительной бомбардировке, выли и кричали. Я не решился напомнить Ликеону, что их было так много именно потому, что наши ряды сильно сократились после селенитского заговора. Культисты ненавидели Императора и его армию. Ассимиляцию техно-варварских племен старой Земли они воспринимали как тиранию, а не как объединение.
— Вспомни Проксиму, — сказал Ликеон и с гордостью выпятил грудь при мысли, что сражался рядом с Императором. — Вспомни тот триумф… Когда-нибудь мы вновь такое увидим, брат.
— Но здесь я триумфа не вижу, Ликеон. Только нарастающие потери.
Ликеон нахмурился.
— Селениты мерещатся тебе за каждым углом. На Терре есть хранилища, с помощью которых нас восстановят. Во имя Трона Земли, мы с тобой — тому доказательство.
Он был прав. Многие легионеры сейчас были здесь лишь благодаря тем резервам. Им быстро провели имплантацию и отправили на войну. Пожалуй, даже не быстро, а торопливо до отчаянности.
Ликеон видел, что я не убежден.
— Поговори с магистром легиона Тралласом, — сказал он. — Пусть он успокоит тебя, как успокоил меня. Придут новые воины. Наши ряды разрастутся.
Он отдал честь, ударив кулаком правой руки по левой стороне груди.
— Надеюсь, ты прав, — сказал я, отвечая тем же жестом, после чего начал спускаться к развалинам, чтобы обобрать лежавших там мертвых.

Жадный визг костной пилы возвращает меня в реальность. Вращающееся лезвие отодвигается, и мне предстает содержимое грудной клетки пациента. Сердца, легкие, почки, печень, кишечник и желудок показываются на пикт-экране. Немало смущают незначительная аритмия в основном сердце и оттенок легких. Результаты наблюдений помещаются в мою эйдетическую память, а аудио между тем продолжается. Я уже не различаю запись и голоса из воспоминаний, и они начинают сливаться.

— …И есть горькая ирония в том, что война же лишает нас триумфа из-за полной неспособности легиона сносить потери. После Проксимы прошел всего один солнечный год, а мы уже оказались на грани вымирания. До сих пор все усилия, направленные на замедление деградации легиона, включая мои собственные, были тщетны. Единственное, что мне остается делать — это продолжать вести лексикон зараженных. Слабое утешение; должен признаться, я боюсь за славных сынов Европы.
Я закончил запись в тот самый момент, когда на входе в мой апотекарион возник силуэт.
Впрочем, «апотекарион» был слишком громким словом. Уместнее было назвать его полевой палаткой, однако он отвечал моим нуждам и, что самое важное, позволял собирать генетический материал прямо с поля боя. Я был вороной, собиравшей с мертвых то, что было мне нужно. Драгоценное геносемя. На данный момент у нас отсутствовали другие способы пополнения.
— Входи, раз собирался, — сказал я вместо приглашения.
Ликеон вступил под свет натриевой лампы, висевшей над головой. Меня его появление не удивило. Прошло уже несколько месяцев с нашей последней встречи, с моего нового назначения.
Он постучал по лампе пальцем.
— Тебе нужно почаще бывать на солнце, брат, — сказал он с той самой улыбкой, которая у него была признаком вежливого подтрунивания. — Лицо землистое, кости видны… Такой образ жизни тебе не подходит, Фабий.
— Прекрасно подходит, и ты это знаешь. Может, тебе стоит пойти в апотекарии? — пробурчал я, возвращаясь к исследованиям.
— Брат… — произнес он.
Я не отнимал глаз от работы.
— Фабий!
После этого я поднял на него взгляд и увидел боль в его глазах.
Одну руку он положил на навершие гладия, а на сгибе второй держал шлем. Мой старый товарищ хмурился. Тогда я в последний раз почувствовал сожаление.
Погрузившись в молчание, Ликеон принялся бродить в тенях, словно пытаясь найти что-нибудь, на чем можно будет остановить внимание.
Через некоторое время я отложил документы.
— Тебе что-то нужно?
— Немного любезности от старого друга, — бросил он, не смотря на меня.
Я склонил голову, извинился и, обойдя стол, обнял Ликеона.
— Я раб своей работы, Ликеон. Я почти перестал узнавать своих братьев. Они стали для меня лишь именами, которые надо внести в списки, наборами тканей, анализ которых надо сделать. Должен признать, что она меня обесчеловечила.
Ликеон хлопнул меня по плечу, тепло улыбаясь, но в глазах застыл невысказанный вопрос. Он заметил в дальнем углу шатра трупы, до сих пор облаченные в броню, и направился к ним.
— Тебе удалось извлечь их геносемя?
Даже Ликеона, этого слепого оптимиста, теперь беспокоила наша беда.
— Не в целом виде, — ответил я, вставая рядом с ним у безжизненных тел. — Кроме одного.
Он обрадовался было — я понял это по взгляду, искоса брошенному на меня, — пока я не покачал головой.
— Скверна?
— Скверна.
Вот почему он пришел. Ликеону была важна наша дружба, но собственное выживание было ему важнее.
Стоя рядом с ним, я видел, до чего побита его броня. Я уже знал, как нынешняя кампания изматывала легион. С каждым разом в бой шло все меньше и меньше воинов Третьего. В результате потери били по нам все сильнее.
— Никто не знает, откуда она пришла и скольких из нас коснулась. На данный момент большая часть пораженного геносемени — из недозревших резервов, хранившихся на Терре, но есть исключения.
Мы оба вполне могли происходить из тех резервов с испорченным геносеменем. Записи таинственным образом исчезли.
Голос Ликеона был немногим громче шепота.
— Фабий, каковы ее эффекты?
— Они разрушительны. В запасы геносемени Третьего легиона проник какой-то вирус. Я не знаю, как широко он мог распространиться.
Он указал на документы на моем столе.
— Это списки зараженных?
— Да. Я близок к открытию метода проверки на болезнь.
Его настроение опять улучшилось.
— Лекарство?
Я во второй раз покачал головой и во второй раз почувствовал боль от того, что вынужден разочаровать брата.
— Пока нет.
— Но надежда есть?
— Если не принимать во внимание возможность чуда, гибель легиона не просто вероятна, она неотвратима. Не стоит рассчитывать на другие варианты, не стоит тешить себя надеждой.

Слова меня прошлого ободряют не лучше, чем вид разрушающихся органов, которые я теперь описываю.
— Во всех ключевых органах наблюдаются метастазы и опухоли. Основное сердце, дополнительное сердце, мультилегкое и оолитическая почка демонстрируют различные степени поражения. Забор образцов для биопсии из всех…
Кюретка собирает со всех органов немного тканей для последующего анализа, а я под действием идущей записи возвращаюсь к воспоминаниям.

— Для того, чтобы попытаться очистить легион от скверны — как ее стали называть, — все зараженное геносемя должно быть немедленно уничтожено. Этот очищающий эдикт касается всех принесших клятву воинов легиона, в которых обнаружатся какие-либо базовые признаки генетических патологий или заражения.
Передо мной сидело трое воинов, живых, лишенных брони.
Они были также закованы и находились под надзором облаченных в доспехи легионеров, державшихся у входа в палатку.
Я уже знал, что их ждет, но решил, что и они достойны это знать.
— Гай, Этиад, Вортексис, — раздался мой искаженный дыхательной маской голос. — Вы нечисты. В вас скверна.
Этиад попытался встать, но тут же возникшие руки в латных перчатках удержали его. Когда их повели прочь, я закрыл глаза и мысленно отгородился от возмущенных речей Этиада.
— Мне понадобятся их тела после того, как вы с ними закончите, — сказал я стражникам, записывая в лексикон имена зараженных.
Они не ответили мне и повели приговоренных наружу, но я знал, что меня услышали.
Я дал им четкие инструкции. Никаких болтеров, только клинки. Масс-реактивный снаряд размягчает органы и разрывает ткани. Мне же их плоть нужна целой, если я хочу создать лекарство. Достаточно будет удара в сердце, уничтожения главного органа. Эти воины погибали почти неслышно, но на коленях, как предатели.
Эта мысль была неприятна.
Я вел лексикон, а значит, я был палачом. Я определил научным методом, присутствует ли в них болезнь. И, может, я не держал в руках гладий, лишивший жизни Гая, Этиада и Вортексиса, но я подписал им смертный приговор.
Я верил, что для лучшего понимания болезни нужны дальнейшие исследования. А потому затребовал несколько подвергшихся эвтаназии братьев для тестов и экспериментов. Я рассудил, что если найду генетические причины скверны, то смогу остановить ее воздействие. Разумеется, теперь, когда запасы геносемени проходили тотальную очистку, вернее всего, любое открытие будет уже неактуально, но меня бы устроил и правильный диагноз с рабочим планом лечения.
Тяжелые шаги вернувшихся стражников возвестили о поступлении новых образцов.
Я не поднял глаз, когда они внесли первое из тел.
— Оставьте там, — произнес я, указав на пустые столы.
Я отнял взгляд от работы только после того, как они ушли. Один из воинов, выходя, харкнул на пол. Я это проигнорировал.
Я смотрел в глаза Этиада и не чувствовал под взглядом мертвеца ни сострадания, ни вины. Положив автоперо, я подошел к стеллажу с инструментами, стоявшему рядом с телами.
Бормашины, пилы, дрели — в моем распоряжении было множество инструментов, но внимание привлекло устройство, созданное мной самим.
Конструкция с четырьмя механическими многосуставными конечностями, отходившими от блока питания. Я носил ее на спине, как панцирь, так что конечности, по аналогии с броней управлявшиеся автомнемоническими командами, поднимались из-за плеч.
Она была тяжелой, но подъемной для моего трансчеловеческого тела. Ноша стоила усилий, ибо с ней моя эффективность как хирурга возрастала экспоненциально.
— Что ж, давай посмотрим, — сказал я мертвому Этиаду, в то время как конечности щелкали и стрекотали, как разумные, — что кроется в твоей плоти.

Я мечусь между прошлым и настоящим: аудио погружает в воспоминания, но позволяет выплыть к реальности в переходах от одной записи к другой.
На время я возвращаюсь в апотекарион корабля, где моего внимания ждет частично открытая система органов.
Погружаясь в организм подопытного все глубже, я беру образцы тканей из бископии, гемастамена, ларрамана и преомнора. В каждом из них обнаруживаются небольшие новообразования и отклонения. Мокрая от пота бровь дергается в напряжении. Я надеялся, что результаты будут лучше.
В данных обстоятельствах я не могу провести анализ омофагии, уха Лимана, при-ан мембраны, каталептического узла, нейроглоттиса или железы Бетчера.
Но могу определить возможный источник болезни — созревшие прогеноиды в грудной полости подопытного.
Они тоже имеют признаки мутации, медленного разрушения тканей и структуры, которые мне, к сожалению, так хорошо знакомы. Слова аудиозаписи накатывают на меня, заставляя осознать всю важность того, что я вижу на операционном столе.
На моем столе лежит не павший воин, а больной, — реликт, который должен был умереть несколько веков назад, но который выжил благодаря науке и изобретательности. Это, без сомнения, мой самый ценный образец.
— Анализ тканей, взятых у случайным образом выбранных легионеров, показывает, что болезнь покинула наши ряды, однако нас так мало, что можно говорить о вымирании. Для полноты генетического каталога я включил в него свои образцы. Результаты предварительного анализа неутешительны. Необходимы дальнейшие исследования. Если я хочу продолжить изыскания, я должен скрыть собственные результаты, чтобы не попасть под чистку.
Я прекрасно помню, что тогда сделал, как разорвал узы братства, потому что того требовала мечта и холодный, аналитический разум.

Ликеон сидел передо мной, лишенный брони. В его глазах сверкала ненависть. Я держал руку на лексиконе, куда уже было внесено его имя, и старался не думать об узах, которые сейчас разорву.
— И каков же твой вердикт, брат? — спросил он, и я увидел в его глазах, как умирает наша дружба.
Скоро это перестанет иметь значение. Дружба все равно утратила всю ценность, когда на второй чаше весов оказались мои исследования.
Позади щелкал и жужжал хирургеон. Теперь я почти не снимал его и без конца искал способы еще прочнее связать себя с устройством.
— Ликеон, — говорю я. Ты нечист. В тебе…
Ликеон встал и отдал старое легионерское приветствие. Я не ответил, распознав в жесте издевку, но больше не видя в нем смысла. Затем он повернулся к своим палачам, так ничего и не сказав.
Я некоторое время смотрел ему вслед, чувствуя, как слабо дергается нерв под правым глазом, после чего вернулся к исследованиям.
Поразмыслив, я обратился к уходившим стражникам:
— Мне понадобится его тело. Принесите его, когда закончите.

Хирургеон берет последний образец ткани для биопсии, и моя работа завершена. Мне не нужно видеть результаты анализов, чтобы знать: прогноз неутешителен. Разрушения тканей во всех органах. Ожидаемый срок дожития — меньше солнечного года.
Паучьи лапы замирают, ожидая дальнейших указаний.
Я с горечью уступаю.
— Зашейте меня.
Я подсоединил конструкцию к своим нейроимплантатам с помощью нескольких кабелей. Это обеспечило мне полный контроль, а сильный анестетик избавил от боли на время операции.
Однако она длилась долго, и я уже ощущаю по всему телу едва заметное покалывание.
К счастью, конструкция работает быстро. Я чувствую запах сплавливаемых костей, а затем — биоклея, с помощью которого заново собирают мой черный панцирь. И кости, и панцирь со временем восстановятся — точнее, восстановились бы, если б у меня еще оставалось это время, а регенеративные способности функционировали нормально.
На все уходит несколько часов, и к концу процедуры я уже стискиваю зубы и едва не кричу от боли.
— Все напрасно… — хриплю я, садясь.
Спуская ноги с операционного стола, я слышу, как проигрываются последние секунды аудиодневника.
— Крестовый поход привел нас к Хемосу и нашему генетическому прародителю, Фулгриму. В нашем примархе хранится способ получения обновленного геносемени для Третьего легиона. На Хемосе мы нашли немало выносливых субъектов, достойных имплантации. Легион, очевидно, спасен, однако эмпирические данные указывают на то, что моя собственная скверна, путь и скрытая от прочих и находящаяся на стадии незначительной дегенерации, вернее всего не может быть излечена. Я продолжаю…
Я выключаю запись, не в силах больше слушать ее и терпеть воспоминания, которые вызывает голос себя молодого.
Когда я встаю со стола, меня вновь окатывает боль проведенных над самим собой операций, и я морщусь, ковыляя по холодному полу апотекариона к зеркалу.
С помощью него я провожу полный осмотр. Пока зеркало не активировано, его поверхность представляет собой мутную пластину, похожую на одну из плит серой стены. Я моргаю, и оно показывает мне отражение собственного голого тела.
Кожу, тонкую и желтоватую, пересекают широкие швы. Лицо выглядит еще хуже: с выступающими костями и натянутой кожей, как у трупов, которые я вскрываю. Запавшие глаза с темными кругами измученно смотрят на меня. Обессиленный, я тяжело прислоняюсь к зеркалу и провожу дрожащей рукой по волосам. В пальцах оказывается клок.
Эликсир уже приготовлен. Он восстановит часть моих жизненных сил и скроет от других мое состояние.
— Ликеон, — шепчу я в темноту, — твоя жертва не будет напрасной.
Мне отвечает лишь эхо собственного слабого голоса.
Я решаю, что должен отыскать иной путь. И вспоминаю о порче, затронувшей моего отца, и о существе, делящем с ним тело.
Раз наука оказалась бессильна, мне следует обратиться за ответами к сверхъестественному.
Я протягиваю руку к эликсиру — дистиллированной смеси из укрепляющих ферментов и иных белков, полученных от трансчеловеческих доноров. Их смерти служат достойной цели. Мне нужнее, моя работа важней.
Я ввожу состав в кровь, и его мощь ошеломляет меня. Нервные окончания кричат кинжально-острой болью, синапсы в мозгу вспыхивают, как протуберанцы. Я пошатываюсь, под действием эликсира едва не теряя контроль над собой. Но скоро все утихает, оставляя ощущение жизненной силы, обновленности. Мыслительные процессы, физические способности, выносливость, острота осязательных ощущений — все улучшается. Вот только это обман. Паллиатив для неизлечимой болезни, развитие которой мне не затормозить, какие бы меры я ни принимал.
Понимая, что долго эликсир работать не будет, а скоро и вовсе перестанет давать эффект, я решаю обратиться к демону. Это будет также значить, что мне придется признаться во всем отцу. Но не в таком виде.
— Броня, — кидаю я теням.
В ответ ко мне шаркает медленное, но по-прежнему одушевленное и верное своему долгу существо.
Мне протягивают наголенники того же фиолетового цвета, что глаза автоматона. Мой помощник — еще один секрет от легиона. Его броня старше моей, символ молнии на ней истерся и потускнел. В нагруднике, напротив сердца, все еще зияет щель от меча, от раны, которую не излечить. Швы на шее и лице идентичны моим. Идентично и его лицо.
Он отдает честь, касаясь левой стороны груди правой рукой, сжатой в кулак. Жест неуклюж, но по-прежнему преисполнен верности долгу.
Я на него не отвечаю.
— Спасибо, Ликеон, — говорю я своему вассальному брату и чувствую, как мне становится лучше.

Гай Хейли
КРИВОЙ

«Мстительный дух» изменился, как и сам Гор, но утомительные премудрости управления боевым флотом остались прежними. Война есть война, и неважно, ведется она по распоряжению Совета Терры или по воле завывающих богов. В конечном итоге, всё всегда упирается в числа.
Пятьдесят восьмым просителем на сегодня оказался невысокий логистик, в основном состоявший из страха и жира. Постоянно моргая, он бормотал о своем деле, каждую секунду — если не чаще — бросая взгляд на пару юстаэринских терминаторов, стоявших с обеих сторон базальтового трона в центре Двора Луперкаля.
Престол пустовал — он принадлежал примарху, и никто иной не мог взойти на него.
Гор не принимал просителей, у магистра войны не было времени на мелкие заботы.
Малогарст, его советник, вершил правосудие именем повелителя, сидя на стуле у подножия трона — и, если бы не величественный вид самого легионера, он мог бы показаться смешным. Престол предназначался полубогу, высоко было его подножие, а зал вокруг него — головокружительно высок и пышно изукрашен. Ветерок из вентиляционных отверстий шевелил знамена с именами славных побед, звезды безжалостно взирали из пустоты через бронестекло иллюминаторов, а голубоватые тени ревниво стерегли статуи и оружие, укрепленное на стенах.
Гора здесь не было, но зал пропитался сутью магистра войны.
В сравнении с господином Малогарст выглядел незначительным. Хуже того, он был далеко не самым безупречным из сыновей Гора, с вечно сгорбленной спиной и посохом, всегда остающимся на расстоянии руки — падший ангел, недостатки которого ещё резче выделялись в тени повелителя.
Но, пусть хребет воина был сломан, его интеллект уцелел. Имя Малогарста, обладателя искривленного тела и разума, стало синонимом страха.
Наконец, жирдяй перестал шлепать губами.
— Через три дня мы должны начать атаку на Ламрис, — произнес советник, — и ты решил отвлечь меня подобной мелочью? Сейчас?
Респиратор превращал его голос в рык — Малогарст с некоторых пор почти не снимал броню и дыхательную маску. Доспех стал костылями воина.
Но логистик всё равно побледнел от ужаса.
— Простите, мой господин, но составление точного расписания заправок до атаки — крайне важный момент. График необходимо разработать до того, как мы пройдем срединную линию системы. Я не могу выполнять свою работу, когда…
Малогарст оборвал смертного, с силой ударив посохом о мраморный пол. Отражаясь от стен, по залу разнеслись многократные отзвуки громкого треска.
— Мы все несем свою ношу. И что же, ты решил, что твое бремя тяжелее, чем у магистра войны?
— Нет, мой господин!
— Это — Двор Луперкаля, — легионер указал на широкую арку. — Дальше находятся дворцовые покои магистра войны, а я — его советник. Здесь ты стоишь в одном шаге от уха самого Владыки Гора, поэтому тщательно обдумывай то, что собираешься произнести в него.
— Мой господин, простите меня. Я буду стараться пуще прежнего и прошу только о небольшой помощи, — жирный человечек сглотнул, уже не отводя глаз от юстаэринцев.
Малогарст обхватил череп, служивший навершием посоха.
— Не смотри на них. Я и сам могу убить тебя без труда.
Опершись на длинную, тонкую эбеновую трость, советник тяжело поднялся и, прихрамывая, подошел к логистику. Жирдяй рухнул на четвереньки, но Малогарст, нагнувшись к полу, схватил смертного за клок волос и аугментических интерфейсных кабелей. Затем легионер рывком вздернул адепта в воздух — постчеловеческие мускулы легко справлялись с тяжестью, но кости Кривого стонали от нагрузки. Логистик хватал воздух, открывая и закрывая влажный рот, изо всех сил пытаясь не закричать. По щекам смертного из-под плотно сжатых век катились слёзы.
— Что сделал бы магистр войны, — спросил Малогарст, глядя прямо в лицо человечку, — окажись он в столь затруднительном положении?
От жирдяя воняло тухлятиной, омерзительной смесью кислого пота и отчаяния. Советник уже не ожидал услышать хоть что-то — похоже, логистик боялся, что неверный ответ будет стоить ему жизни.
И правильно делал.
Однако же, смертный оказался умнее, чем представлялось с виду.
— Магистр войны в любой ситуации нашел бы способ достичь желаемого результата, — прохрипел он.
Малогарст оценил спокойствие человека пред лицом смерти, и это спасло жизнь логистика даже в большей степени, чем его ответ.
— Именно! И неважно, идет речь о свержении лживого Императора или доставке необходимых припасов четырем маловажным эскадрам крейсеров! — легионер выпустил жирдяя. — Убирайся, и впредь выполняй свой долг без жалоб. Если увижу тебя снова, — вырву сердце своими руками.
Отвернувшись, Малогарст направился обратно к стулу возле трона, и с каждым шагом в позвоночнике, сросшемся с тазом, раздражающе вспыхивала боль. Сжав зубы, советник вновь занял свое место.
Боль была одной из постоянных, последнее время присутствующих в жизни Малогарста. Второй неизменной величиной стала ответственность.
А совсем недавно он понял, что возникла и третья.
Незащищенность.
С каждым уходящим днем советник становился всё уязвимее. Его всегда уважали, но никогда особо не любили, а сейчас в легионе царили дикие нравы. Давно подавляемые старые обычаи вновь всплывали на поверхность — жестокий лик Хтонии выступал из-под видимой цивилизованности, навязанной Императором. Война заставила сбросить маски, соперничество среди космодесантников стало более явным и жестоким.
Близость Малогарста к магистру войны вызывала зависть, а «умствования» Кривого в сообществе воинов порождали только насмешки.
Итак, с одной стороны, советник отдалялся от своих братьев. Невеликое дело, если бы в то же время не рос разрыв между ним и Гором — конечно, ни один человек или постчеловек не мог и надеяться близко сойтись с примархом, но двести лет дружбы хотя бы перекинули мостик через гигантскую, фундаментальную пропасть различий.
Но с недавних пор магистр войны слишком вознесся над заботами смертных — особенно после Молеха.
Никто не рискнул бы оспорить авторитет Гора, но многие осмеливались бросать вызов Малогарсту в борьбе за расположение примарха и шанс повлиять на его решения. Кривой ощущал растущее чувство беззащитности, неведомое прежде — теперь он стал целью.
Но опасность не помешает воину исполнять долг.
— Следующий, — тяжело вздохнув, произнес Малогарст.
Прием шел без пышных церемоний и называния имен просителей — очередного смертного, дождавшегося своей очереди, просто вызывали из вестибюля.
Появился Ракшель, посланник давинцев, разместившийся на борту «Мстительного духа». Мягко ступая по проходу, ведущему к трону, он остановился в десяти метрах от Кривого и низко поклонился.
Малогарст смотрел на посланника без приязни — звезда давинцев давно закатилась.
Затем советник заговорил, не дав получеловеку начать привычно долгую и раболепную литанию восхваления.
— Я сохраню нам немного времени, Ракшель. Если ты собираешься просить о том же, что и в прошлые четыре раза, то ответ прежний: «нет».
Давинец изобразил понимание, что придало комическое выражение его широкому мохнатому лицу. Когда-то Малогарст с презрением смотрел на дикарей-вырожденцев, но с того момента, как Гор объявил о независимости от Императора, легионеру довелось увидеть куда худшие отклонения; к тому же, Кривой узнал, что за уродливой маской часто скрывается мощь.
Теперь советник презирал давинцев в основном за их слабость. Трусливые и коварные, дикари постоянно шептали в уши сильнейшим и всюду искали выгоду для себя. В Эребе они явно нашли родственную душу.
— Этого стоило ожидать, — проглатывая звуки, ответил Ракшель. — Я обязан вновь передать вам, что жречество скорбит, чувствуя себя отвергнутым.
— Твои люди наставляли мерзавца Эреба, — холодно ответил Малогарст. — Радуйся, что ты ещё жив.
— Мы исцелили магистра войны и наставили его на путь, скрытый от вас ложным Императором. Не пренебрегай нами — ты должен признать, какое значение я придаю своему предложению, если всё равно явился сюда, даже предвидя вероятный отказ. Существуют силы, известные нам, знание о которых мы передали Эребу. Давинцы могут поделиться им и с магистром войны, ведь мы обладаем серьезным влиянием на владык творения.
Ответ легионера оказался кратким.
— Силы? Влияние? — Малогарст презрительно усмехнулся. — Магистр войны неизмеримо выше вашего жалкого колдовства.
— Да, силы. Да, влияние. Порой силы бывают пагубными. Порой влияние может использоваться во вред. Варп танцует в тревожном возбуждении, и могучие создания делают свои ходы.
— Нет никого могущественнее, чем великий Луперкаль.
— Неважно, насколько ты силен, всегда найдется кто-то сильнее, — возразил посланник. — Позволь оградить нашего повелителя от могучих врагов, позволь нам предстать перед Гором. Ни ты, ни я не пожалеем об этом.
Советник наклонился вперед, обвивая пальцами рук навершие посоха.
— Это угроза, Ракшель? Слишком много группировок вне легиона плетут интриги, стараясь обратить на себя внимание примарха. Не раздражай магистра войны, не становись проблемой для меня. Просто уходи.
Давинец склонил голову, повинуясь без возражений.
— Вы исполняете свой долг, как это делаю и я. Сожалею, что мы оказались в тупике.
— Иди.
Снова поклонившись, посланник удалился.
— Затворите двери, — повелел Малогарст юстаэринцам, — на сегодня хватит. И скажите остальным, чтобы они тщательно обдумали прошения перед тем, как вновь придти завтра. Возможно, несколько казней научат смертных держать их жалкие проблемы при себе.
— Да, мой господин, — проворчал терминатор, не скрывая презрения. Пусть Кривой и обладал могуществом, но не того рода, что признавали бойцы Фалька Кибре.
Советник больше не мог сражаться, а новое поколение рекрутов легиона даже не помнило, когда Малогарст в последний раз шел в битву. Сыны Гора едва ли уважали политиков, и лишь немногим лучше относились к командирам, неспособным выйти на поле боя.
Кривой направился к дверям, ведущим на командную палубу, избегая встречаться с просителями в вестибюле. За исключением светлого участка возле стула, зал озаряло только сияние звезд. Очищенный от влияния Эреба, он выглядел более цельным, более подходящим по статусу такому лидеру, как Гор.
Но впечатление оказывалось обманчивым — в тенях «Мстительного духа» творились тайные дела. Душа этого места была какой угодно, но только не чистой. В тихих уголках звучали худшие шёпоты, скрывавшиеся там со времен Давина. Сперва незаметные, теперь они наводнили весь корабль, и недавно Малогарст услышал тихое бормотание даже в личных покоях магистра войны.
Несмотря на расширяющиеся знания о первобытных тайнах, советник торопился преодолеть зал Двора, нетерпеливо ожидая, когда в распахнувшиеся двери ворвется гвалт голосов с капитанского мостика.
Малогарст… Кривой…
Не удержавшись, легионер оглянулся через плечо. Конечно, он ничего не увидел, но вполне определенно что-то почувствовал. Ощущение, сжавшее сердца космодесантника.
Не страх — никогда! — но беспокойство, это уж точно.
Советник пробормотал заклинание, выпытанное у одного умирающего колдуна, после чего ощущение чуждого присутствия немного ослабло.
Свет и шум окончательно развеяли шёпоты — войдя на мостик, Малогарст с радостью зашагал среди старших членов экипажа. Мерный стук увенчанного черепом посоха возвещал о его прибытии, равно заставляя офицеров, трэллов и легионеров вставать, когда советник проходил мимо их постов. Он приветствовал треск вокс-переговоров, бесконечную череду докладов и неразумное гудение сервиторов. Человеческие тела согревали помещение, в нём пахло людьми, потом и мылом; от машин струились теплые, пыльные потоки воздуха. Машинный разум корабля по-прежнему принадлежал обыденной реальности, пусть этого и нельзя было сказать о его душе.
Малогарст…
Он сжал зубы под дыхательной маской — голос, начавший являться легионеру шесть недель назад, всегда звучал прямо за левым плечом.
Советник придал лицу застывшее, надменное выражение. Никто не должен видеть, что он обеспокоен, любое проявление слабости может оказаться смертным приговором.
Тем не менее, Малогарст зашагал быстрее.

На следующий день, выйдя из своих покоев в командных шпилях, Кривой пошел по проспекту Славы и Скорби. Следом топал юстаэринец-телохранитель, возвышавшийся над стаей поспевавших за ними сервов. Мимо проносились коридорные поезда, перевозившие персонал из конца в конец огромного корабля. На проспекте мало отразились изменения, принесенные войной, кругом, как и прежде, царила суматошная и торопливая эффективность.
Расстояние между шпилями и дверью, к которой направлялся Малогарст, было невелико, но ходьба быстро утомила легионера, смещенные кости принялись тереться одна о другую. Советник запер боль в гримасе под респиратором, не позволяя ей отразиться в глазах.
Большинство встречных спешили убраться с дороги, будь то космодесантники или трэллы. Из-за своего болезненного состояния Кривой медленно продвигался по грандиозному проспекту «Мстительного духа», но делал он это беспрепятственно.
Малогарста грызло раздражение, вызванное утомлением от ежедневных дел по управлению флотом. Легионер жаждал новой битвы — Гор всё чаще предпочитал руководить боевыми действиями с передовой, оставляя Кривого командовать флагманом. Увы, но сражения всегда выходили огорчительно короткими: неделя-другая, и очередной мир сгорал.
«Нет, — упрекнул себя советник, — это высокая честь».
Кому ещё мог довериться магистр войны? В рядах прежней 63-й Экспедиции ещё не выявили всех сочувствующих Империуму, и Малогарст, проницательнее которого не было во флоте, занимался поиском нелояльных лиц — никто иной, окажись он на месте Кривого, не справился бы с задачей. Теперь легионер оценивающе смотрел на всех, кто проходил мимо: немногие храбрецы решались взглянуть ему в глаза, большинство поскорее бежали дальше, поглощённые своими делами. Совсем малая часть не испытывала такого страха — старшие офицеры корабля и братья-легионеры приветствовали советника с различными степенями энтузиазма.
Братья — как мало сейчас значило это слово для Малогарста. Он остался в одиночестве, если не считать Гора.
Возможно, так даже лучше. Одинокий хищник, всё время следящий за своим окружением, делает меньше ошибок.
Советник вновь услышал шёпоты сквозь шумную суматоху проспекта. Их источниками служили психическое переполнение, отпечатки душ мертвых и преданных, и, всё чаще, медовые посулы обитателей варпа. Их бесконечные искушения ужасали чернорабочих и сервов, у которых явно приугас религиозный пыл в отношении нового кредо. Если же смертный, поддавшись нашептанным соблазнам, обращался против своих товарищей, голоса обязательно заливались ехидным смехом.
Они всегда оставались рядом, на краю слуха, порой сопровождаемые запахами, похожими на аромат теплой крови или вонь прокисшего молока. Смрад оказывался настолько сильным, что застревал в глотке.
На мгновение Малогарсту представился он сам, объятый яростью.
Разве это не славно?
Советник увидел себя, обнаженного до пояса, с руками, обагренными чужой кровью.
Разве это не грандиозно?
Он увидел, как выхватывает болт-пистолет и приставляет оружие к глазной линзе одного из юстаэринцев во Дворе Луперкаля.
Прими меня в себе, именуемый Кривым. Стань подобным Тормагеддону. Познай истинное могущество. Ты создал его, ты видел силу луперков, как никто иной. Забери её себе.
Отбросив нежеланное видение, Малогарст понял, что смотрит прямо в глаза матросу-артиллеристу. Лицо смертного над высоким броневоротником оказалось нездорово бледным, а белки — водянисто-розовыми. Под глазами обнаружились чёрные круги, а святой октет, вытатуированный на щеке, полиловел и вздулся, словно шрам.
В воздухе витали перемены, подпитываемые тёмным величием Гора.
Почему бы и тебе не измениться? — спросил голос.
«Пока нет, — подумал Малогарст. — Пока ещё нет».
Он бы солгал, сказав, что никогда не обдумывал возможность встать на путь луперка. Это сдваивание душ обещало великое могущество, но требуемая цена оказалась слишком велика для легионера.
Советник был кукловодом, а не марионеткой.

Кривой и его свита спустились по широкой спиральной лестнице, изнемогая от адского жара и давящего чувства клаустрофобии. Шахта в её центре простиралась в чёрную бесконечность, как вверх, так и вниз, плотно обвитая ступенями, будто стальной спиралью ДНК. Горячие ветра доносили из глубин корабля сиплые механические вздохи, следующие за бестелесными голосами машин. Послышался крик, разорвавший слабый напев молитвенной песни.
И голоса… К любому звуку здесь цеплялся паразитический шёпот.
Наступила тишина.
В глубине простучали едва слышные шаги бегущих ног. Затем остановились, и зашипел герметичный замок. Потом — ничего, шёпоты умерли, и сохранилось лишь дыхание корабля. Малогарст остался наедине с собственными неверными шагами и хрипом в респираторе, скулением силовой брони, жалующейся на неестественную походку легионера, и ровным лязгом подошв юстаэринцев, идущих следом.
Они добрались до цели. Советник отомкнул дверь ключом-жезлом, и ввысь по шахте унесся металлический стон.
Круглая комната, центр занят рядами труб, многочисленных, словно у церковного органа. Двадцать индивидуальных спальных ячеек, встроенных в стены. Сбоку находится дверь, ведущая к скромным удобствам: столовой и туалетному блоку.
Обитатели комнаты, одетые в перепачканную и рваную светло-серую униформу, ждали гостей и собрались у двери. С некоторых пор Сыны Гора начали украшать доспехи амулетами, и Малогарст всё чаще замечал, как трэллы по-своему следуют примеру хозяев. Кто-то сделал талисман, нацарапав грубый октет на куске металла, и носил его на шее, как медальон; другие рисовали тёмными жидкостями те или иные символы на грязной ткани. Когда-то «Мстительный дух» был чистым кораблем, но некоторыми вещами пришлось пожертвовать, когда легион избрал путь, всегда предназначавшийся ему.
Могущество всегда имеет цену, Малогарст понимал это.
Трэллы, стоявшие перед ним, служили курьерами и принадлежали к нижайшим слоям корабельного общества, но их работа была жизненно важной. В круговороте битвы отказывали вокс-системы, терялись инфоструи, от электромагнитных выбросов сгорали когитаторы. Посыльный, несущий сообщение, двигался медленно, но более надежно — достойный запасной вариант. Малая часть курьеров обладала инфоразъемами, через которые им могли загружать данные в хирургически изолированные участки мозга. Таким образом, эти посыльные знали, не осознавая.
С этим делом советник решил разобраться лично, поскольку видел в нем возможность преподать курьерам полезный урок. Да, они занимали скромное положение, но люди, переносящие слово магистра войны, должны знать, что око Гора постоянно взирает на них. Малогарст напомнит сервам, как близки они к Луперкалю, и смертные падут ниц, вновь осознав, какая им выпала честь.
Один из курьеров, весь в синяках и закованный в цепи, стоял на коленях. Друзья-тюремщики опустились на пол рядом с ним, как только легионеры вошли в их тесный мирок. Не встал на колени лишь серв, находившийся ближе всего к Сынам Гора, с яркими и безжалостными глазами, покрасневшими от недосыпания.
Видимо, он был зачинщиком дела, обвинителем. Малогарст спросил себя, о чем думал смертный, обращаясь напрямую к владыкам корабля — привлекая внимание легиона, курьер мог плохо кончить. Такой исход все ещё оставался возможным.
Человек с безжалостными глазами опустил взгляд и молча указал на пленника.
— Ты отвергаешь магистра войны, — сказал тому Кривой.
Пленник не поднял голову, но заговорил в ответ.
— Не отвергаю, а прошу его. Нам не хватает воды. Мы умираем.
На плечах смертного оказались знаки различия нижестоящего крепостного офицера. Вокруг, должно быть, стояли его подчиненные.
Малогарст понимал, в чем дело: флот наступал без единой передышки, непоколебимо держа Терру в прицеле. Не было времени на ремонт и пополнение припасов, многие части «Мстительного духа» лишились самого необходимого. Начальник курьеров пытался облегчить страдания своих людей — возможно, вчера он ждал в вестибюле Двора Луперкаля, когда Кривой объявил об окончании приёма. Сервы, запаниковав, отдали себя на милость легиона, готовые скорее медленно умереть от жажды, чем вызвать гнев своих повелителей. Тем хуже для офицера.
Советник улыбнулся под респиратором. Истинное могущество зиждилось на страхе, и прямое подтверждение этому было прямо перед ним, такое же неоспоримое, как лживость Императора. Если бы начальник курьеров попал к Малогарсту, всё могло сложиться иначе, но сервы сделали свой ход, и легионер не собирался давать пощады.
Вытащив священный кинжал, Кривой перерезал им горло офицера, и ярко-багряная струя оросила палубу. Пусть клинок кормится, он давно уже не вкушал крови.
— Ваша просьба услышана, и теперь вас на одного меньше. Остальным достанется больше воды.
Прозвучал замысловатый, извилистый смешок, и советник быстро обернулся к его источнику. С левого края группы курьеров высилось нечто огромное, столп, сотворенный из темного дыма и ощутимой злобы.
Малогарст, произнес он. Приди. Открой путь.
У создания не имелось видимых органов чувств, но оно определенно взирало на Кривого — легионеру казалось, что колонна прозревает его насквозь, смотрит прямо в душу. На мгновение из дыма сформировалась рука, и длинный палец провел по щеке стоявшего рядом серва. Тот содрогнулся, но ужас перед Сынами Гора не позволил смертному поднять голову.
Кто-то коснулся локтя советника, и он дернулся от неожиданности.
— Мой господин?
Опустив взгляд, Малогарст увидел, что кровь исчезла с палубы, словно жадно впитанная самим кораблем.
Подчиненные убитого не поднимали глаз от пола. Советник осмотрел углы комнаты, но теневого столпа нигде не оказалось.
— Мой господин, — повторил юстаэринец, в тоне которого звучало скрытое недовольство тем, как Малогарст потерял контроль над ситуацией.
— Мы здесь закончили, — пробормотал советник, со щелчком убирая клинок в ножны. Затем он указал на человека с безжалостными глазами. — Ты. Теперь ты возглавляешь эту группу.
— Слушаюсь, мой господин, — прошептал курьер.
Малогарст ушел, предоставив сервам право решать, как избавиться от тела прежнего командира. Желание оглянуться через левое плечо казалось почти неудержимым, но легионер сдержался.

По изначальному замыслу, космические десантники не должны были спать, как смертные. Сны обычных людей представляли собой неуклюжий способ привести в порядок воспоминания и что-то усвоить. Легионеры, напротив, не нуждались в упорядочивании памяти, поскольку она и так напоминала библиотеку с очень точным каталогом. Соответственно, их сновидения не имели аллегорического содержания, как у смертных, а воспроизводили дневные события. Благодаря этому, овладение новыми умениями шло быстрее, ускоряясь за счет тщательно продуманного обучения во сне.
Но этой ночью Малогарст спал, как обычный человек.
Сын Гора оказался в огненной обители, и пламя опаляло его. Рядом стоял магистр войны в невозможном окружении: колдун в лазурном наряде, пародии на облачение Алого Короля; Фулгрим, за спиной брата, в своем прежнем, неизменившемся теле; несколько вырожденных созданий и тварей варпа, шумно голосящих вокруг, и вернувшийся Эреб, надевший вместо лица маску мрачной злобы. Перед Гором висел голографический шар Терры.
С ними был и сам Кривой — советник видел себя извне, словно наблюдал за сценой из чужих глаз. О, каким старым и сломленным он выглядел, скрывая изуродованное лицо за вечным респиратором! Глаза другого Малогарста сверкали безумием, и поверх доспеха он носил лоскутный плащ из человеческой кожи.
Всё было неправильно, и жарко горящее пламя наступало со всех сторон. Похоже, что только он, Малогарст-наблюдатель, знал об огне, а его двойник — или это был истинный Малогарст, а спящий стал кем-то иным? — совершенно не обращал внимания на жар.
Остальные столь же спокойно продолжали обсуждение. Гор демонстрировал планы захвата Терры, а его подчиненные, помощники и адъютанты высказывали свои мнения, говоря кратко и по существу. В комментариях звучали только детали и разъяснения, никто бы не стал возражать против безупречной стратегии магистра войны.
Никто бы и не смог.
Гор посмотрел прямо на Малогарста-наблюдателя; величественный лик примарха сиял неудержимым интеллектом и грандиозным могуществом варпа.
— Малогарст! Вот и ты присоединился к нам, — повелитель обращался к легионеру так, словно присутствие двух копий советника в одной комнате было совершенно нормальным явлением.
— Мой господин… — произнес Кривой, барахтаясь в болоте сомнений. Сон. Он изо всех сил ухватился за эту уверенность. — Прошу прощения.
Доппельгангер, стуча зубами, произнес идиотскую тарабарщину на забытом языке, его покрасневшие глаза закатились, а из-под респиратора потекла чёрная жидкость.
За плечом Гора возвышалось нечто.
Оно не походило на дымную колонну, но Малогарст знал, что именно это создание явилось ему в казарме курьеров. Длинные, многосуставные пальцы гладили мех на плаще Гора, и существо мурлыкало колыбельную, которую пели над кроватками мертвых детей. Советник отступил на шаг.
Магистр войны смотрел прямо на него, и тяжесть этого оказалась невыносимой.
— Что-то не так, Мал?
— Мой господин, я…
Создание взирало на Кривого — маслянисто-чёрная тварь с жидким телом, сгустившимся из дыма. Легионера изучали сотни неморгающих глаз, смотревших с вытянутой лошадиной морды, а бессчетные лапы, рожденные кошмарами насекомых, неустанно терлись друг о друга.
Гор положил руку на плечо Малогарста.
— Такое поведение не к лицу моему советнику.
— Нет, господин.
— Война берет свое с каждого из нас, Мал, — произнес примарх с неопределенным выражением лица. За непроницаемыми глазами ярко полыхала сверхъестественная сила, овладевшая магистром войны.
— Возможно, тебе стоит отдохнуть, — добавил он, взглянув на посох Кривого.
— Я в порядке, мой господин, — ответил Малогарст и выпрямился, бросая вызов увечьям. Взгляд советника по-прежнему метался между лицом Гора и ужасом варпа, стоявшим у него за спиной. Почему Луперкаль не видел демона? В этот момент кто-то вложил в разум легионера образ жирного логистика, с ужасом посматривающего на юстаэринца, и у Малогарста перехватило дыхание от внезапного вторжения.
— А я говорю — не в порядке. Уходи, советник, отправляйся к апотекариям, пусть тебя осмотрят. Потом вернись в свои покои и отдыхай.
— Мой господин, я способен исполнять свой долг, — запротестовал Малогарст. — Разве я когда-нибудь подводил вас?
Гор сжал плечо легионера, и лезвия силового когтя слегка проскрежетали по доспеху.
— Никогда, друг мой. Но ведь всё работает безотказно лишь до первого сбоя. Приближается твой черед.
— Мой господин…
— Делай, что велено! — повысил голос примарх, и изменившееся выражение его лица позволило Малогарсту на мгновение увидеть то, что таилось в глазах магистра войны. Советник отшатнулся, едва не упав.
Демон шелково засмеялся и любяще обнял Гора за шею длинными чёрными руками.
Взгляд Кривого метался по лицам присутствующих, встречая лишь безразличие и, время от времени, ненависть. Малогарст отступал перед ними.
А затем он побежал, хотя тело позволяло советнику двигаться лишь позорным, смешным галопом. Скуление силовой брони, пытавшейся уловить и усилить его движения, звучало издевательским хохотом.
Легионер пришел в себя, оказавшись в коридоре, до которого никак не мог добраться из Двора Луперкаля. В металле, бурлившем, словно кипящая вода, появлялись кричащие лица. Коридор содрогнулся, полностью утратив форму, изломанные ноги Малогарста подогнулись, и он рухнул — но не на пол, ведь палуба исчезла под ним. Советник несся сквозь ад неестественных цветов, а внизу, на поверхности беспокойного океана, клубки чёрных нитей свивались в маслянистую накипь.
Из неё вырастал демон, всасывая в себя темноту. Пятно подпитывали тысячи чёрных жил, тянущихся по варпу, поэтому оно уменьшилось совсем ненамного.
Когда чудовище впитало остатки мрака, оно уже выросло до размеров титана. Каким-то образом демон вдруг оказался прямо под Кривым.
Приди ко мне, Малогарст! Стань моим… Сделай нас единым целым…
И легионер беспомощно влетел в раззявленную пасть.
А потом вскочил на своем скромном ложе, сев прямо и на мгновение забыв об увечьях. Из-за резкого движения по нервам пронеслась режущая боль, сорвавшись c губ грубым и хриплым стоном. На коже выступил пот; в тусклом свете люмена дверного замка советник едва различал очертания своих мышц и шрамов. Взглянув на руку, Малогарст увидел вместо неё маслянистую конечность демона. Отдернувшись и заморгав, он посмотрел вновь, на сей раз обнаружив обычную ладонь космодесантника.

Среди тысяч вещей, слепо собранных на борту «Мстительного духа» в качестве военных трофеев, обнаружилось несколько артефактов истинной веры — в том числе, объекты, обладавшие определенной силой. Кривой как раз тянулся за одним из них.
Металл оказался холодным и жирным на ощупь. Сжав вещицу в руке, Малогарст поднес её к глазам: маленькую горгулью, взятую на одичавшем человеческом мире. Его выродившиеся обитатели так прочно позабыли все технологии, что не могли изготовить из свинца даже эту уродливую штуковину, поэтому её происхождение осталось неизвестным. Как бы то ни было, горгулья оказалась эффективным оберегом от демонов, и сейчас советник сдвинул вверх пластинки век, скрывающих её глаза из цветного стекла.
Они пылали тревожным красным огнем.
— Нерожденные, — прошипел Малогарст.
В комнате сгустился поганый удушливый смрад, и с кривых губ советника потекла слюна.
Задыхаясь, он вдохнул воздух, не пахнущий ничем, кроме теплого металла и химикатов систем рециркуляции.

Логово Ракшеля располагалось глубоко в недрах «Мстительного духа», неподалеку от великого транзитного каньона, проходящего по всей длине корабля. Здесь размещались трэллы, и многие из помещений давно пустовали — Малогарст проходил мимо пустых общежитий и трапезных, заваленных разбросанными оловянными тарелками, на которых гнило что-то органическое. Сервы больше не жили здесь, война опустошила эти залы — список смертного экипажа флагмана включал десятки тысяч имен, слуги легиона сновали по коридорам-артериям, многочисленные, будто кровяные тельца. И, словно кровь из раны, они фонтаном уносились в пустоту из пробоин в корпусе.
Здесь, глубоко под командной палубой, шёпоты звучали намного отчетливее. Путник на мгновение замечал боковым зрением мелькающие очертания чего-то. От тёмных мест стоило держаться подальше даже таким сильным созданиям, как Малогарст.
Но сегодня у него не было выбора.
Вентиляционные потоки приносили странные запахи: одновременно сладкие и фекальные, слишком сильные, чтобы оказаться реальными, и слишком реальные, чтобы махнуть на них рукой. Повсюду вокруг советника бросались в глаза повреждения, полученные «Мстительным духом» в бесконечных битвах. Целые секции были плотно закрыты, переборочные двери заварены. Палубное покрытие вздымалось буграми, на смятых стенах оставались засохшие потеки от рек сгустившегося герметика, напоминавшие окаменевшую лаву из вулканических разломов. Искусственная гравитация и освещение на этом участке были величинами непостоянными.
Кривой добрался до полости, оставленной в борту корабля попаданием из «Новы». Брешь перекрывали ровные металлические листы, каждый размером с крепостные ворота. Над пробоиной висел покачивающийся мостик, подвешенный на канатах, закрепленных где-то вверху, в мешанине расколотых труб и пустотного льда. Вектор искусственной гравитации изменялся, принимая то одно, то другое направление. Обхватив поручень мостика, Малогарст потащился к двери на противоположной стороне; полость под ногами советника мерцала предупредительными огнями, а огромные сервиторы растаскивали целые тонны искореженных, спаявшихся обломков. Сияли дуги электросварки, из-под которых сыпались дожди жёлтых искр, но без стоянки в сухом доке такую брешь нельзя было залатать, только сдержать от расширения. На бортах «Мстительного духа» имелось ещё много подобных ран.
Миновав истерзанную секцию, легионер оказался в коридоре — как ни странно, почти неповрежденном. Там ему встретились многочисленные, вооруженные и одоспешенные сервы-ремонтники, направлявшиеся к своему рабочему участку. Слугами легиона командовала триада механикумов с красными аугментическими глазами, мигающими под черными капюшонами; замыкающий техножрец вел за собой «Таллакса», скованного цепями, на звеньях которых мерцали сдерживающие руны. На выхлопных трубах машины искрились коронные разряды.
Когда Малогарст проходил мимо, из-под гладкой лицевой пластины автоматона раздалось ворчливое рычание — органические компоненты создания не принадлежали к обыденной реальности.
Несмотря на то, что их сопровождало чудовище Тёмных Механикумов, ремонтники тревожно озирались по сторонам. Бойцы корабельной милиции, сопровождавшие их, со страхом глядели из-под стеклянных визоров.
Они боялись не советника, а того, что скрывалось в тенях.

Давинцы обитали на разрушенных палубах и в опустевших складах боеприпасов. Малогарст учуял запах дикарей за сотню метров до того, как зашел на их территорию — прокисший животный смрад, несомый вздыхающими корабельными ветерками; вонь мочи, дерьма, готовки и дыма, сопровождающая любой примитивный человеческий лагерь с начала времен.
Следуя примеру предков, давинцы время от времени мигрировали по кораблю. Нынешней обителью вырожденцев оказался широкий бункер, совершенно опустевший, как и многие другие. После того, как война забирала со складов всё содержимое, они привлекали новых жителей, которые редко оказывались безобидными.
Советник вошел в раскрытые взрывозащитные двери. Внутри горели костры, разожженные прямо на палубе, давинцы сидели на корточках вокруг огней. Жили они в шалашах, сложенных из кусков металлолома, или просто под тканевыми навесами. На Давине существовали целые города аккуратных глинобитных хижин, но Первобытную Истину принесли на корабль равнинные племена, и поэтому Малогарст сейчас оказался посреди сборища кочевников, ставших лагерем в металлической «пещере».
Улучшенные глаза легионера быстро приспособились к полумраку. Он насчитал тридцать одного давинца, остатки группы, явившейся на борт по приглашению Эреба. Когда их благодетеля изгнали, число дикарей уменьшилось, но те, что не покинули лагерь, как будто не были подвержены воздействию изменений, охвативших «Мстительный дух». На лицах и телах дикарей едва удавалось разглядеть следы голода, терзавшего чернорабочих; давинцы вели себя так, словно корабль подстраивался под них.
Кочевники не обращали внимания на Малогарста, молча глядя в огонь, словно охотники каменного века Старой Земли, окруженные ночью, полной чудовищ. Советник направился к самому крупному тенту, ожидая найти внутри Ракшеля, — и не ошибся.
Посланник, к которому прижималась свернувшаяся калачиком плоскогрудая давинка, спал на куче драных подушек. Ракшель всегда выглядел растрепанным, но, судя по нынешнему виду дикаря, для приёмов во Дворе Луперкаля он ещё как-то прихорашивался.
Кривой потыкал посохом в импровизированную постель, и давинец открыл сначала один глаз, потом другой. В полумраке его зрачки оказались даже больше обычных.
— Ты пришёл, — произнес Ракшель.
— А ты ждал меня? — спросил Малогарст без всякого удивления. За последние годы легионер разучился удивляться.
— Самый никчемный из нас может учуять варп-порчу на тебе. Да, я ждал.
Посланник сел, разбудив женщину. Та улыбнулась Ракшелю, но вождь дикарей кивнул на космодесантика у постели, и с давинки мгновенно слетела сонливость. Вскочив, она завернулась в грязное одеяло и убежала прочь.
Малогарст посмотрел ей вслед.
— Хорошо ты тут устроился…
Пожав плечами, Ракшель тут же экстравагантно потянулся и зевнул.
— Я знавал тяжелые времена, а это место не хуже любого иного. Условия здесь лучше, чем те, в которых живут большинство твоих слуг, именуемый Кривым. Боги не жадничают, награждая истинно верных последователей.
Советник усмехнулся, но респиратор издал лающий звук.
— Да уж, отличная награда.
— Нерожденный охотится на тебя, а не на меня, — посланник уперся волосатыми руками в колени. — Я в безопасности, а ты — нет.
— Я мог бы возразить, — ответил Малогарст, — но не стану. Ты прав, я вижу во сне демона, рожденного из маслянистого дыма, слышу его голос, когда просыпаюсь.
— Значит, он близок. Лучше примирись с охотником, тогда твои мучения в следующей жизни, возможно, будут не такими ужасными.
— Это меня не устраивает.
— Нет? — Ракшель наслаждался происходящим, даже не скрывая этого.
— Ты часто рассказывал мне о твоей власти над варпом, и настало время перейти от слов к делу. Ты избавишь меня от нерожденного.
Посланник задумчиво поджал губы.
— Хорошо, будут тебе дела, но не мои.
Малогарст вопросительно наклонился к давинцу, опершись на посох.
— Здесь нужен кое-кто могущественнее меня, — объяснил Ракшель. — Я покажу тебе, где найти Цефу, который был послушником Акшуб и остается величайшим среди живущих жрецов.
Не стыдясь наготы, кочевник слез с постели, и, подняв край тента, указал на костер, разведенный поодаль от прочих.
— Отыщешь его там.
— А ты не проводишь меня?
Широко улыбнувшись советнику, Ракшель покачал головой и опустил за ним навес.
Пока Малогарст пробирался среди груд хлама и ящиков, приспособленных в качестве мебели, давинцы не обращали на него никакого внимания, неотрывно следя за танцующими языками пламени — что бы ни открывалось им в огне.
У самого дальнего костерка сидел грязный, почти обнаженный, но совершенно обычный с виду мальчик. С головы до ног его покрывали тайные знаки, вырезанные во плоти, волосы росли отдельными пучками.
Истинную природу жреца выдали кроваво-красные глаза и хриплый голос.
— Именуемый Кривым явился просить о помощи. Я польщен.
— Цефа? Послушник Акшуб?
— Я — это он, — ответил мальчик.
— Ты не давинец.
— Давинец, терранец, хтониец… Какая разница? Все души равны в глазах богов. Я принял их истину и обрел бессмертие — ухожу, и затем возвращаюсь. Раньше был давинцем, а сейчас стал хтонийцем. Тебе нравится мой нынешний сосуд? — жрец поднял руки, покрытые язвами, и улыбнулся, демонстрируя кровоточащие десны.
— Тебя вернули обратно?
— Если хочешь, называй это так, — произнес одержимый мальчик, глядя в костер и вороша угли человеческой бедренной костью, вершину которой облизывали синие язычки пламени. Под кожей создания шевелились образы, повторяющие пляску огней. — Ты думаешь о своих призванных, но я не такой, как луперки. Я — один, сам по себе.
Вокруг остальных костров молча сидели на корточках давинцы.
— Где твоя госпожа? — спросил Малогарст, оглядев их.
— Ушла.
— Призови её, мне надо поговорить с ней.
— Ты не сможешь — её больше нет. Акшуб поглотили, Эреб уничтожил её. Если хочешь помощи, проси меня.
— Меня преследуют, — сказал советник.
— Нерожденные цепляются к тем, в ком видят потенциал. Ты талантлив, но необучен, и твой господин наделяет тебя слишком великим могуществом. Выходит, что ты не можешь справиться со своей силой. Создав луперков, ты подвергся опасности — существо, что выслеживает тебя, учуяло дорогу в твой разум. Оно пройдет по ней, и это уничтожит тебя.
— Ты поможешь мне, — утвердительно произнес Кривой.
Мальчик резко поднял голову, изогнув шею под неестественным углом.
— Помогу? А что великий Малогарст сделает для меня? Ты — слуга избранного, но даже такой человек не вправе чего-то требовать от Цефы.
Легионер воззрился на жреца сверху вниз.
— Если ты откажешься, то поплатишься жизнью.
В ответ мальчик сипло ухмыльнулся.
— А если так, то и что с того? Разве ты пропустил мои слова мимо ушей, гордый воин? Тебе не убить меня.
Сжав посох в латной перчатке, Малогарст потянулся к кинжалу.
— Святой нож, — взглянув на клинок, произнес жрец. — Ты узнал многое, но недостаточно.
— Ты поможешь мне, — прохрипел советник, — или я проверю твое бессмертие на прочность.
— Но ведь я не умру, а ты не получишь помощи. Как грустно закончится жизнь, полная стольких возможностей — провалившимся экспериментом… Все мы только зря потратим время.
— Тогда назови свою цену.
Отложив бедренную кость, Цефа сунул в огонь обнаженную руку. От обугливающейся плоти начали подниматься завитки жирного дыма, но жрец всего лишь внимательно следил за происходящим, не выказывая беспокойства.
— Мы получим то, о чем просили всё последние месяцы — доступ к магистру войны.
— Почему я должен предоставить его?
— Потому что иначе ты умрешь.
— Я — расходный материал, — ответил Кривой, — пешка на доске. Приведи более основательный аргумент, чем заботу о моей судьбе.
— Что ж, тогда ты знаешь, что тебя ждет — вечные муки. Это достаточно основательно? Ты споришь неискренне, — добавил жрец, — ведь, если бы тебя не волновала собственная судьба, ты не пришел бы сюда.
— Я не говорил, что не волнуюсь. Отвечай на вопрос.
Встав на ноги, мальчик поднял кроваво-красные глаза. Малогарст не разбирался в возрасте неулучшенных людей; пожалуй, «сосуд» Цефы ещё не стал подростком, но был близок к этому. Возможно, чуть младше мальчишек, становящихся рекрутами легиона? Голова ребенка доставала только до пояса космодесантника.
— Мы — народ единственной истинной веры, — объявил жрец. — Это мы открыли магистру войны глаза на ложь Императора. Как глупо, должно быть, ты почувствовал себя, увидев то же самое… Ложь была очевидной, истина лежала прямо перед вами, всё вокруг указывало на Его фальшь — но вы закрывали глаза, цепляясь за кредо столь же догматичное, что и религии, сокрушенные вами. Сколько раз вы сталкивались с правдой? А теперь, став новообращенными, ты и твои братья пылаете истовой верой людей, которым открыли глаза. Но мы служим богам с давних времен и можем научить вас много большему.
— Я слышал эти посулы и раньше, в особенности от змея-Эреба. Ты ищешь влияния и могущества, которые связаны с доступом к Гору Луперкалю. Этого я позволить не могу — война ведется не ради возвышения культов Давина.
Мальчик пожал плечами.
— Тогда ты умрешь, и будешь вечно гореть, а мы всё равно получим свое.
По обугленной конечности Цефы пробежала дрожь, и плоть вновь стала бледной и нетронутой, не считая мокнущих ритуальных порезов на коже. Подняв руку, жрец улыбнулся окровавленным ртом.
Малогарст молчал, а из окружающей темноты доносилось странно умиротворенное бормотание давинцев. Здесь, в этой металлической пещере, легко было забыть, где ты находишься. Шёпоты исчезли, ощущение нависших над головой миллионов тонн «Мстительного духа» отступило.
— Что я должен сделать? — в конце концов спросил легионер.
Мальчик ухмыльнулся, молча празднуя победу.
— Реализовать свой потенциал. Есть ритуал, который возможно исполнить: он оборонит твою душу от посягательств нерожденного. Твое собственное могущество возрастет — думаю, это честная сделка.
— Когда?
— Поскорее, или тебе конец. Сегодня?
— Пусть так, — хмыкнул Малогарст.
— Значит, в полночь по корабельному времени. Есть одно подходящее место…
Его расположение ворвалось в разум легионера.
Погрузочное углубление, причальная зона лихтеров снабжения, в нескольких сотнях метров от текущей позиции.
— Я буду там.
— Знаю, что будешь, — отозвался Цефа.

Стоя в круге, тщательно выведенном кровью и костяной мукой, Малогарст завершал собственный ритуал. Советник восемь раз поклонился огромному святому октету на стене, держа в руке болтерную гильзу на цепочке. В цилиндрике, запечатанном чёрным воском, хранилась собственная кровь легионера. Кривой пробормотал слова, которые ему передал сам Гор, и гильза испустила поток странного излучения, не принадлежащего материальной реальности, а когда Малогарст открыл глаза, то вещица исчезла. Изуродованное лицо воина попыталось, как смогло, изобразить улыбку.
В круге царила абсолютная тишина: ни шумы корабля, ни шёпот демонов не беспокоили советника. О том, что он находится на звездолёте, напоминала лишь слабая дрожь палубного покрытия.
Открылась дверь, нарушив концентрацию легионера. Задрожали язычки пламени на чёрных свечах.
— Аксиманд, кто тебя впустил? — спросил советник.
— Я из Морниваля, Мал, и могу идти куда захочу. Где ты был? Луперкаль хочет тебя видеть.
— Не могу — как видишь, у меня неотложные дела.
Маленький Гор неравномерно поднял брови на перекошенном лице, которое в определенные моменты выглядело просто гротескным. Воин некогда был живым отражением своего генетического отца; казалось, что увечье разрушит их сходство, но вместо этого Аксиманд стал ещё более напоминать примарха. Он превратился в карикатуру на полубога.
Теперь оба легионера были кривыми, каждый по-своему.
— Ты отвергаешь призыв Гора? — переспросил морнивалец. — Дерзко. Или в твоем запутанном разуме творится нечто иное?
— С чего ты взял? — набросился на него Малогарст.
Аксиманд скорчил немного удивленную гримасу.
— Наверное, ошибся — услышал, как ты что-то мямлишь богам. Ты становишься таким же двинутым, как весь лоргаровский Семнадцатый.
— Ты же видел силы, которыми теперь подчинены мне.
— Верно. Луперки — впечатляющее зрелище, Мал, но доходить до такого… — морнивалец с абсолютным безразличием оглядел приспособления для ритуала. — Мы ведь воины, а не жрецы.
— А я и не жрец, Маленький Гор. Луперки — это оружие, и вот ещё одно, — советник поднял невидимую гильзу.
— У тебя в руке ничего нет, — нахмурился Аксиманд.
— Есть. Я тоже не вижу артефакт, но знаю, что он там. Силы варпа действуют намного эффективнее любого маскирующего устройства, и ты мог бы овладеть подобным могуществом, если бы не был столь зашоренным.
— Мал, может, я и зашоренный, но не настолько тупой, чтобы нарушать прямой приказ Гора.
— Скажи, что я предстану перед ним позже, — Кривой схватил посох.
— Нет уж. Скажи ему сам.
— Аксиманд, я занят, Луперкаль поймет.
— По-моему, это немного самонадеянно, даже для тебя.
— Наш господин в курсе всего, что происходит на этом корабле, Маленький Гор. Он поймет, — взяв трубку пневмопочты, внутри которой лежала туго свернутая полоса пергамента, Малогарст опустил туда же болтерную гильзу. Затем советник закрутил крышку, закрыл гено-замок и протянул послание морнивальцу. — Передай мои распоряжения сержанту Грыбену из 43-й.
— Я тебе не мальчик на побегушках.
— Выполняй приказ, капитан, — произнес Кривой. — И это не просьба. Скажи сержанту, чтобы он аккуратно открыл трубку, вытянул объект за цепочку и повесил на шею.
— Я не вижу там ничего подобного, — возразил Аксиманд.
— В этом-то и дело. Грыбен тоже не увидит артефакт, поэтому настоятельно посоветуй сержанту не потерять его…
Протянув руку, Маленький Гор взял послание.
— И что ты туда засунул? — морнивалец повертел в руках трубку, на которой не было никаких обозначений.
— Своего рода страховку. Не беспокойся об этом, просто доставь сообщение, и немедленно. Никому не говори о нем.
— Что ты задумал, Мал? — пробормотал Аксиманд, сгоравший от любопытства.
— Увидишь. А может, и нет, это совершенно неважно. Имеет значение лишь то, преуспею ли я.
Малогарст вышел из круга, и несмолкаемое ворчание «Мстительного духа» снова зарокотало в ушах воина. Вместе с ним вернулись и шёпоты.

На нижних палубах они уже изменились, став множеством нечестивых голосов, произносящих неоспоримо четкие слова. Однако же, среди них не было того, который пытался услышать советник. Каждый новый голос заставлял его помедлить — знать, где сейчас твой враг, было куда лучше, чем не знать.
По дороге Кривому попалась горсточка трэллов и сервов-чернорабочих. Смертные искоса поглядывали на него, удивляясь, почему легионер так часто появляется в подобном месте. Со временем становилось всё легче отличать верных слуг от потенциальных предателей, поскольку все носили метки преданности старым богам, и совсем немало оказывалось тех, кто выдавал своим поведением страх перед шёпотами. Истинно верующие волновались, но одновременно радовались происходящему, и только сервиторы как будто ни на что не обращали внимания, беспечно, как всегда, топая куда-то по своим делам.
То, верны сервы делу магистра войны или нет, мало что значило, пока они продолжали трудиться. Рабочие были ресурсом, и никто ведь не интересовался мнением, например, болт-зарядов.
Малогарст свернул в редко используемый проход. Часть люменов на потолке перегорела, остальные мерцали с частотой, раздражающей глаза. Голоса здесь безупречно вливались в громыхания и постукивания живого звездного корабля, «Мстительный дух» определенно что-то говорил.
С шипением поднялась переборка, за которой стало холоднее. Впереди лежала последовательность из семи небольших причалов для челночных судов, соединенная короткими участками коридора. Убрав подвижные задние стены ангаров, можно было увидеть проход к большим погрузочным воротам, которые перекрывали пути подвоза материалов, уходящие вглубь корабля. Сейчас все они были закрыты. По периметру отсеков шли продольные мостки, предназначенные для обслуживания подъемных кранов, перемещавшихся на рельсах вдоль помещений. В остальном причалы ничем не выделялись и выглядели совершенно утилитарными.
По пути к цели советник миновал четыре заброшенных ангара, лишь в одном из которых нашелся корабль. Длинные пусковые трубы двух отсеков оказались поврежденными; вентиляционные ветерки развевали полосы пластека, перемазанные в пыли и потрепанные от интенсивного использования.
Открыв дверь на пятый причал, Малогарст услышал песнопения и грубую музыку. Задняя стена ангара была опущена, и отсек заполнили давинцы.
«Почти все собрались, — подумал легионер. — Хорошо».
Грубую шерсть, растущую на телах дикарей, покрывали многочисленные символы, нанесенные кровью. Культисты замерли посередине какого-то танца, словно изображая жутковатую немую сцену, и глаза всех присутствующих обратились на космодесантника.
Подошел Ракшель, и улучшенное обоняние Малогарста уловило сладкие химические следы наркотиков в дыхании и поту давинца.
— Так ты пришел, благородный воин.
— Почему бы и нет?
Посланник пожал плечами.
— Ты не снял доспех.
— Я всегда ношу его. Не могу нормально передвигаться без брони.
— Неважно, — отозвался Ракшель, — мы должны снять её.
На стене обнаружился неровный октет со стрелами, выполненными из листовой латуни, платины с извилистой гравировкой из зеленой меди и тусклого железа. Со знака свисали прочные цепи и кандалы.
— Меня необязательно приковывать, — заметил Малогарст.
— О, очень даже обязательно, — возразил посланник.
— Я не позволю заковать себя.
— Твой род не знает страха, так что же пугает тебя? Или ты окажешься в цепях, или оставишь нас.
Кривой издал глубокий грудной звук.
— Что ж, ладно.
Ракшель жестом подозвал сородичей, державших в руках необходимые инструменты, и давинцы кое-как стащили с Малогарста доспехи. Когда с легионера сняли респиратор, он хрипло, шипяще вздохнул — без маски Кривой дышал с затруднениями.
Поддерживая огромного воина, полулюди подвели его к октету.
Малогарст. Приди ко мне.
Все присутствующие услышали эти слова, и дикари подняли головы.
— Нужно действовать быстрее, — объявил посланник. — Нерожденный уже здесь!
Давинцы торопливо защелкнули кандалы, и, убедившись, что советник закован, отступили и вперились в него взглядами. Легионер неуверенно подергал цепи.
Взревели предупредительные сирены, загорелся поворотный сигнал над левой погрузочной дверью, и пластальной прямоугольник, выкрашенный в чёрно-желтые полосы, открылся, впуская в ангар наружную тьму.
Вошел Цефа, вновь-рожденный шаман; тело мальчика, в котором он пребывал ныне, поблескивало, словно покрытое известью. Сквозь белизну просвечивали кровавые линии порезов и нечеловеческие, ярко-багровые глаза. Жрец, одетый только в набедренную повязку, держал в руке стеклянисто-чёрный нож, испускавший струйки тёмного дыма.
— Ты пришел, глупец, — злорадно произнес Цефа. — Кривой, как именуют тебя Сыны Гора, — искаженный для них, но не для меня. Раса гигантов, выведенных для войны, и ты, неизысканный клинок.
Остановившись перед Малогарстом, мальчик быстро взмахнул ножом, оставив порез на покрытом шрамами торсе космодесантника. Советник едва сдержал вскрик: рана пылала холодом пустоты.
— Гор стал богом. Каждое око эмпиреев следит за его возвышением, и кровь создания, столь высоко ценимого магистром войны, окажется достойным даром.
— Он убьет вас всех! — прорычал Малогарст, натягивая цепи во внезапном приступе бессильной ярости.
Ракшель улыбнулся, оставаясь за спиной Цефы.
— Нет. Ты сам назвал себя пешкой. Это верно для всех нас, и любое могущество, обретенное нами, требует чего-то взамен. Эреб знал об этом, но ты не слушал его, и настало время расплачиваться за твои жалкие заклинания и созданных тобою луперков. Пришел твой последний час. Гор нуждается в сильной руке, которая будет направлять его, и мы возьмем это на себя.
Улыбаясь окровавленным ртом, мальчик завел низкое, грудное песнопение. Температура резко упала, и давинцы вновь начали свой омерзительный танец. Ритм им задавал медленный грохот барабанов, непрерывно и плавно ускоряющийся.
Цефа водил ножом перед Малогарстом, резко опуская клинок в унисон со своим песнопением. Изогнув спину, легионер издавал рев после каждого выпада, и паутина холода расползалась по коже, втекала в кости, сопровождаемая омерзительным шевелением в теле.
— МАЛОГАРСТ, Я ПРИШЕЛ! — взревел голос, обретший телесность. Теперь он волновал не только душу, но и воздух.
У плеча мальчика возник чёрный силуэт.
— Прими это достойное подношение, о Квильцак-Икар! Раздвинь завесу, окружающую мир, и войди к нам. Присвой облик и плоть Малогарста Кривого!
Тёмная фигура уплотнилась, превратившись из колонны извивающегося дыма в круговорот светящейся чёрной жидкости. Кратко появлялись намеки на конечности, но тут же исчезали, изгнанные непрерывным вращением. Вытягивались длинные ложноножки, касавшиеся лица космодесантника.
Прикованный легионер начал смеяться. Ракшель потрясённо взглянул на него, а Цефа запнулся на полуслове.
— Мой ход, — объявил Малогарст. — Спасибо за имя демона!
Советник завел песнопение на грубом и древнем языке, сначала едва слышно, затем всё громче и громче. Колдовской наговор Кривого смешивался с барабанным боем давинцев и заклинаниями жреца, угрожая подорвать их изнутри.
— Он знает речь нерожденных! — прошипел Цефа.
Сперва мальчик боролся, повышая голос, но затем заскрежетал зубами. Из глаз жреца потекла кровь.
— Квильцак-Икар! Квильцак-Икар! Квильцак-Икар! — кричал Сын Гора, и древние слова, срываясь с его уст, отбрасывали тянущиеся щупальца проявлявшегося демона.
Нерожденный перенес внимание на Цефу. Теперь шаман угрожающе размахивал ножом вокруг себя, издавая воющие и лающие звуки, которые не могла породить человеческая глотка.
— Заткните его! — заорал Ракшель, указывая на Малогарста.
Давинцы бросились к пленнику — двое обхватили руками голову легионера, но тот яростно задергался и стряхнул дикарей. Третий культист кинулся к советнику, держа шипастый намордник.
На мгновение прервав заклинание, космодесантник повел челюстью и смачно харкнул в лицо получеловека. Завизжав, давинец отшатнулся, прижимая руки к вытекающим глазам; из-под пальцев заструился кислый дымок, и культист рухнул на пол. Подбежал ещё один дикарь, но Малогарст остановил его взглядом.
— Нет! — завопил посланник.
С кривых губ легионера слетели последние звуки песнопения, и жрец, упав, словно от удара, свернулся на палубе возле маслянистой колонны.
— Возьми его, — произнес Малогарст.
— Да, — отозвался демон.
Жидкость рванулась к Цефе, протискиваясь в глаза, рот, уши и нос. Одержимый мальчик забился в конвульсиях с такой силой, что ударился головой о пол, оставив кровавый отпечаток.
А затем украденное тело взорвалось, и куски сырого мяса, парящего в прохладном воздухе ангара, шлепнулись о стены.
Нечто иное заняло место жреца. Нерожденный.
Квильцак-Икар проявил себя, оказавшись нескладным монстром вдвое выше космодесантника. Развернулись многочисленные руки, разжались пальцы с когтями-клинками. Демон встряхнулся, очищаясь от крови, будто пёс, вышедший из реки.
— Свободен, — прошипел нерожденный. — Я свободен, и ты мне не господин.
— Что ты наделал? — вскричал Ракшель. — Он неуправляем!
— А я и не собирался управлять им, — ответил Малогарст, с презрительной легкостью разрывая звенья цепей. Освободившись, легионер шагнул вперед от октета, и демон зарычал, выбрасывая в сторону Кривого полдюжины лап. Советник произнес имя твари, выплюнул пять слогов, которые больно было произносить, и поднял руки.
Квильцак-Икар замер на месте, издавая яростный рёв.
Дикари, что-то испуганно бормоча, царапались в запертые двери.
Ракшель отступил было назад, но Малогарст, по-прежнему сдерживая демона одной рукой, другой схватил посланника за шею и поднял над палубой.
— Глупо было недооценивать меня, давинец, — прорычал легионер. — Отделение Грыбена, покажитесь!
Реальность исказилась, и на мостках ангара возникли пятнадцать Сынов Гора с болтерами, направленными на демона и паникующих культистов.
— Ракшель, как ты вообще мог подумать, что этот смехотворная интрига сработает? — поинтересовался Малогарст. — Призвать демона, чтобы он беспокоил меня день и ночь, а затем попытаться завладеть моим телом под видом помощи? Как может смертный вырожденец вроде тебя перехитрить Сына Гора? Твой план основывался на страхе, посланник.
Космодесантник поднес давинца ближе.
— А мы не знаем страха.
Получеловек судорожно вздохнул, не в силах ответить.
— Может, я и калека среди моих братьев, но всё равно превосхожу тебя во всем, — добавил Кривой.
Тем временем Квильцак-Икар принялся вопить, изрыгая жуткие угрозы на всех языках, звучавших от начала времен. Скрючив пальцы правой руки, Малогарст сжал кулак, и демон заверещал от мучительной боли. После этого советник снова обратил внимание на Ракшеля.
— Я в последний раз отклоняю твою просьбу об аудиенции у магистра войны. А теперь ты умрешь.
Сын Гора медленно сдавил горло давинца, и тот бешено забился в руке мучителя, отчаянно и беспомощно пиная легионера болтавшимися ногами. Вскоре последний вздох Ракшеля перешел в предсмертные судороги, и Малогарст довольно ухмыльнулся.
— Грыбен, открыть огонь! — скомандовал советник.
Все звуки исчезли, уничтоженные громыханием пятнадцати болтеров, стреляющих одновременно.
Культисты взрывались, их конечности разлетались в стороны, скользя по тронутому инеем металлу. Кровавые ошметки со шлепками осыпали Малогарста и тело посланника, а демон визжал, разъяренный невозможностью поучаствовать в резне.
Затем воины Грыбена перевели огонь на Квильцак-Икара. Нерожденный извивался, пока заряды один за другим исчезали в его теле; разрывы болтов выбрасывали потоки чёрного ихора, смешивающегося с алой кровью на полу. Демона мотало вперед-назад, лапы, отделяемые от тела, падали на палубу и превращались в зловонный дымок.
Не устояв под мощными залпами, тварь рухнула. Слепленное варпом тело Квильцак-Икара выламывалось и извивалось на полу, скользком от замерзшей крови, а половина бойцов отделения Грыбена уже спустились с мостков и наступали на нерожденного, шпигуя его масс-реактивными снарядами и останавливаясь только для смены магазина.
Чудовище пыталось встать, неестественная жизнетворная сила варпа собирала вместе его растерзанное тело, но легионеры снова и снова отстреливали возрождающиеся конечности. Наконец, демон рухнул и уже не поднялся.
— Хватит! — бросив труп Ракшеля на палубу, приказал Малогарст.
Грохот болтерного огня умолк, но его отголоски стихали целую вечность. В помещении не осталось ни единого живого существа, кроме Сынов Гора. Хромая, Кривой подошел к нерожденному и ступней прижал его шею к полу. Под поверхностью чёрной, как ночь, кожи плавали глаза, открываясь в случайных местах на вытянутом лице; из каждой раны вздымались щупальца теней, ищущие себе подобных, чтобы, схватившись друг за друга, стянуть края отверстий. Эти отростки слабели на глазах.
— Я не считаю себя великим чернокнижником, нерожденный, но, на счастье, мой господин готов делиться частичками своих знаний, — Малогарст вытянул руку, в которой сжимал болт-пистолет. — Согласно нескольким чрезвычайно разнообразным источникам, с которыми я ознакомился, в случае, если злой дух будет изгнан из материального мира, то он проведет в мучениях сто лет и один день, прежде чем сможет вернуться.
Советник загнал болт в камору пистолета и с холодным наслаждением в глазах навел оружие на тварь. В это время Квильцак-Икар уменьшался, теряя в размерах и силе, его тело уносилось струйками дыма. Теперь демон уже был не больше ребенка, только голова осталась прежней, огромной и комично уродливой на крохотном туловище.
— Заключим сделку! — прошипел нечистый. — Ты обретешь невообразимую власть, тебя станут называть не Кривым, а Могучим! Я могу излечить тебя, сделать целым!
— Ты что, не видишь? — спросил космодесантник. — Я равно ценю это прозвище и состояние моего тела. И к чему мне порабощать тебя, если ты только выиграешь от этого, окажешься рядом с Гором, в чем и состоит твоя цель? В отличие от этих простаков, я не верю обещаниям демонических созданий. Проведи следующие сто лет и один день, думая вот над чем: ты хотел править нами, но выйдет так, что мы будем править тобой.
Заряд из пистолета Малогарста разнес в клочья голову нерожденного, и кругом растеклась лужа чёрной жижи. Сынов Гора обвила вонь ила, поднятого со дна гнилостных рек, а затем смрад исчез.
Для верности легионеры вонзали в трупы давинцев клинки и переворачивали тела жестокими, сокрушительными пинками.
— Все мертвы, мой господин, — доложил Грыбен.
Одобрительно кивнув, хромающий советник направился к своему посоху. Подобрав трость, он заметно увереннее и быстрее направился к погрузочным воротам, выбрав те, через которые вошел Цефа. Так было правильно — даже в мельчайших нюансах таилась сила.
— Отправьте это обратно в варп, — приказал Кривой.
Вперед шагнул легионер с огнеметом, а прочие отступили, держа фрагменты доспехов Малогарста. Подождав, пока товарищи выйдут, воин залил ангар пламенем, а затем ретировался и сам. Нажав кнопку, советник закрыл гермодверь.
Позволив огню полыхать в течение минуты, Малогарст открыл створки пусковой трубы, и воздух из отсека улетучился в космос.

Кривой бросил на стол тряпичный узелок. Упав, тот развернулся, и наружу высыпались десятки кинжалов, среди которых не было двух одинаковых. Ножи из оббитого камня, заточенные куски металла и прекрасно откованное старинное оружие.
— Клинки предателей, сир.
— Всё кончено?
— Всё кончено.
Примарх смотрел на кинжалы, и мощь магистра войны, всегда внушавшая благоговейный ужас, окружала его ореолом божественной силы. Сотворенный, чтобы стать примером для всех людей, Гор совершенно вознесся над человечностью и был способен тысячекратно превзойти амбиции Императора. Несколько долгих секунд Малогарста не отпускала твёрдая уверенность в том, что, если эти двое встретятся вновь, то отец преклонит колено перед сыном и взмолится о прощении.
Ощущение длилось, пока советник был в силах смотреть в лицо примарха. С того момента, как Гор прошел по Фульгуритовому Пути, Малогарст выдерживал недолго. Целые десятилетия он принадлежал к числу немногих, способных общаться с Луперкалем, в некотором роде, почти на равных, но те времена прошли.
— А имя демона? — спросил магистр войны.
— Давинцы называли его Квильцак-Икар — вероятнее всего, одно из nomina major*, возможно, имя со смыслом. Этого хватило. Узнав имя, я немедленно подчинил духа своей воле; он оказался мелким созданием, совершенно неспособным реализовать задуманные планы влияния на вас.
— С угрозами со стороны нерожденных нужно разбираться так же основательно, как и с теми, что исходят от смертных, и неважно, значительны они или нет, — подняв короткий нож, Гор повертел оружие в руке. — Ты провел ритуал сокрытия…
— Одинаково хорошо работает против смертных и бессмертных, сир.
— А ты быстро учишься.
— Мои способности — ничто по сравнению с вашими, сир.
— Ну, разумеется, Мал, — с улыбкой ответил магистр войны. — Но их вполне достаточно. Пусть имя запишут, сообщат всем моим служителям, общающимся с варпом, и запретят им иметь дело с Квильцак-Икаром.
— Обитатели имматериума научатся уважать вас.
— Белые Шрамы, Сигиллит, Гарвель Локен… а теперь это. Покушения на мою жизнь, предпринимаемые отцовскими лакеями, сами по себе достаточно утомительны, так что я не позволю ещё и нерожденным действовать против меня. Я сам себе господин.
— Да, сир.
Положив нож, Гор взял другой и, оценив его качество, пренебрежительно фыркнул.
— Извини, что тебе пришлось вынести такое унижение, Мал.
Слова застряли в глотке Кривого, и он сумел вытолкнуть их только после второй неудачной попытки. Величие магистра войны парализовало советника.
— Служение вам не может быть унизительным.
— Знал, что ты так ответишь, Мал, но мне не повредит признать, что я ценю твою преданность.
Опершись на посох, Малогарст слегка поклонился. Гордость, всколыхнувшаяся в нём после слов господина, почти сумела одолеть скорбь, вызванную растущей между ними пропастью.
Почти.
— Благодарю вас, сир.
Гор отвлекся от изучения клинка в руке.
— Что-то не так, Мал?
— Всё в порядке, мой господин. С вашего позволения, я вернусь к исполнению своих обязанностей.
— Позволяю, как и всегда.
Болезненно развернувшись, Малогарст вышел из парадных покоев. Утихающий стук посоха о камень эхом разносился по коридору.

Грэм Макнилл
ВОЛЧИЦА

Женщина споткнулась, и на окрашенных пурпуром губах Ксисана заиграла жестокая улыбка. Несчастная взглянула на него наполненными ужасом глазами.
— Пожалуйста, моя дочь, она…
Ксисан ударил ее наотмашь по лицу.
— Тебе не позволено говорить.
Она сплюнула кровь и с ненавистью взглянула на него снизу вверх.
Ксисан рассмеялся. Он нашел женщину в темном переходе «Просвещения Молеха», где она, обезумев от страха, звала по имени девочку.
Такую возможность нельзя было упускать.
Она бросилась к нему с полными слез глазами и надеждой на помощь.
Ксисану поручили привести детей, но на боевом корабле, который был перегружен людьми, бегущими с Молеха от победоносного магистра войны, найти одиночек было непростой задачей.
Ксисан сбил женщину с ног и связал ей руки веревкой, после чего воспользовался шприцом со снотворным зельем. Доза было недостаточной, чтобы усыпить ее, а вот сделать послушной — вполне.
Она невнятно молила о пощаде, не для себя, но для своей дочери. Возможно, она знала, благодаря психической связи матери и ребенка, что это Ксисан похитил ее.
Ее страх возбуждал Ксисана. Придавал ему сил.
Он вспомнил девочку. Женщина называла ее Вивьен.
Змеиные Боги предпочитали невинные жертвы, но во времена невзгод приветствовались любые подношения.
Шаргали-Ши будет приятно принести в жертву Змеиным Богам мать и дочь. Связанные кровными узами люди обладали большей ценностью, нежели незнакомцы.
Ксисан пропустил мимо ушей невнятные протесты женщины, волоча ее по тайным коридорам корабля. Вниз во тьму ниже ватерлинии. Туда, где ждал Шаргали-Ши.
Змеепоклонник слышал в своих ядовитых фугах шипящие голоса Змеиных Богов и распространял их мудрость среди Врил-яал. Только очень немногие из избранных сбежали на борту «Просвещения Молеха», и они использовали темноту, чтобы возродить свою веру.
Дом Девайн пал на Молехе, но уцелело достаточно Врил-яал, чтобы нести свою веру к звездам. «Подобные испытания были необходимы, — заявил Шаргали-Ши. — Ведь только благодаря этой проверке проявляется истинная сила».
Чем глубже они спускались в скрипящие, неосвещенные трюмы «Просвещения Молеха», тем сильнее становился страх женщины. Ржавые трубы булькали и стонали, выпуская зловонный пар и жидкости. Утроба корабля, во всех смысла этого слова.
Кое-кто из Врил-яал заявлял, что слышит шепот этой тьмы или же видит, как проносятся бесшумные нечеловеческие тени. Ксисану однажды показалось, что он заметил серого гиганта с голубыми глазами. Он так и не узнал, было ли это нечто реальное или следствием большого количества поглощенной спорыньи.
Вдруг женщина остановилась, глаза расширились, а лоб нахмурился.
— Нет, — сказала она. — Не смей.
— Тебе не позволено говорить, — повторил Ксисан.
За его спиной что-то врезалось в палубный настил. Что-то настолько массивное и тяжелое, что смяло металлическое покрытие.
Ксисан обернулся и увидел огромную фигуру, заполнившую коридор. Тусклые лучи света отразились от полированного доспеха, испускающего едва слышимый гул, от которого по коже забегали мурашки. Ксисан почувствовал запах едкого притирочного порошка и маслянистого пота.
Он услышал тяжелое дыхание, как у накаченного гормонами быка.
— А тебе не позволено жить, — прорычал гигант.
Сверкающий клинок вонзился в живот Ксисана и вышел из позвоночника. Гигант провернул меч и вырвал внутренности Ксисана, забрызгав палубу кровью.
Змеепоклонник упал на колени, потрясенный смертельным для него количеством вытекающей крови. Над ним стояла женщина. Все признаки страха исчезли. Она держала непонятно откуда взявшийся пистолет у головы Ксисана. Оружие из хромированной стали было инкрустировано изображением белой змеи, обвившей ствол.
— Не умирай, черт тебя подери, — выкрикнула она. Из ее голоса исчезли все следы умоляющего тона, как и невнятность речи. Взгляд стал ясным и острым, как бритва.
Она держала умирающее тело Ксисана прямо, с силой вдавив теплую анодированную сталь оружия в его шею.
— Где Вивьен? — спросила женщина. — Где моя дочь? Скажи и я прикончу тебя быстро.
Ксисан усмехнулся полным крови ртом.
Аливия Сурека швырнула труп на палубу и направила оружие на космодесантника, оттянув большим пальцем курок. Воин шагнул к ней, не издав ни звука, что для ему подобных казалось невозможным.
— Какого черта тебе нужно было его убивать? — выпалила Аливия, целясь в неприкрытую голову. Космодесантник он или нет, одна пуля пробьет его череп навылет.
— Пожалуйста, — ответил он.
— Он мне нужен был живым.
Легионер улыбнулся.
— Хочешь сказать, что не была его беспомощной пленницей?
Аливия вздохнула и покачала стволом пистолета.
— Едва ли.
— А выглядело именно так.
— Я хотела, чтобы он так и думал.
— И почему же?
— Он забрал мою дочь, — сказала Аливия, едва не сорвав голос при мысли, что Вивьен в руках банды этого питающегося падалью хищника. — Он вел меня в свое логово.
— А, так значит, ты дала себя схватить.
— Быстро соображаешь, — заметила Аливия. Воин наклонился, чтобы вытереть клинок о куртку мертвеца. Гладий с золотой рукоятью подходил рукам трансчеловека и, тем не менее, казался маленьким для такого богатыря. За свою жизнь Аливия видела много космодесантников, но их совершенно нечеловеческие размеры всегда вызывали у нее отвращение.
Из всех Его созданий их она не любила более всего.
У этого была борода и коротко стриженные темно-рыжие волосы. Загрубелую кожу отмечало множество свежих шрамов. Щеки украшали темные татуировки изогнутых клинков и капель крови. Бандитские метки вились вокруг глаз и на лбу. Плохо различимые в тени, они были пугающе знакомыми.
К одному бедру был примагничен болт-пистолет пепельного цвета, а к другому привязан зазубренный боевой нож и связка из трех гранат.
— А у тебя интересное оружие, — отметил он, выпрямившись во весь рост и вложив гладий в висевшие на поясе темно-синие ножны.
— Могу сказать то же самое о твоем, — возразила Аливия, почувствовав силу, случайным образом скованную в клинке. — Это необычное оружие. Оно пролило могущественную кровь.
— А это необычный пистолет.
— Серпента Ферлаха, — сказала Аливия.
Космодесантник кивнул.
— Мило.
— Изготовленная лично леди Ферлах по моим техническим требованиям.
— Вряд ли.
— Почему же? — спросила Аливия.
— Терезия Ферлах умерла при Сожжении Каринтии.
— Откуда ты это знаешь?
— Я зажег пламя, которое спалило ее оружейные кузни.
Аливия чуть сильнее надавила на спусковой крючок.
— Кто ты? — спросила она. — И как космодесантник попал на борт этого корабля?
— Я — Севериан, — сказал он с мрачной усмешкой, татуированные клинки изогнулись на его загрубелой коже. И Аливия, наконец, вспомнила, где видела эти бандитские знаки раньше — тогда она в последний раз по-настоящему боялась за свою жизнь.
— Хтония… — вымолвила она. — Ты — Сын Гора.
Аливия нажала спусковой крючок.

В помещении было холодно, со свисавших с потолка ржавых крюков капала влага. Из-за сырости и коррозии стены покрывали пятна желто-зеленого налета.
Вивьен считала место обитания своей семьи — под вентиляционным отверстием по правому борту корабля — неприятным, но здесь было по-настоящему жутко. Она сидела у стены напротив двери, крепко сжав колени. На синих губах клубился пар дрожащего дыхания.
Вместе с ней в комнате содержалось семеро растерянных детей, от Ивали и Оскара, которым было по одиннадцать, до Урии, утверждавшего, что ему семнадцать. Вивьен решила, что мальчику, наверное, только четырнадцать, но он выглядел старше, поэтому не стала спорить.
Совсем недавно их было десять, но пришли две женщины, одна с выжженными глазами, а другая с пурпурными губами, и забрали троих. Вивьен гадала, что они хотели от детей, но те так и не вернулись. Она могла только догадываться, но все ее предположения вызывали у нее желание закрыть глаза и закричать.
Близнецы Чаллис и Веспер с момента, как попали сюда, плакали и молились Богу-Императору. Урия ходил взад и вперед, размахивая руками, чтобы согреться. Он что-то бормотал под нос, но Вивьен не могла расслышать. Возможно, что-то гневное. Как и проповедник, в честь которого он был назван, Урия всегда был зол.
Вивьен скучала по отцу и Миске. И по Аливии. А также по Ноаме и Кьеллу, хотя те не были ей родней. Они спасли их по дороге из Ларсы в Луперкалию, и, по словам Аливии, сделали им больше добра, чем многие настоящие родственники.
Когда орбитальный шаттл покинул Молех без Аливии, Вивьен выплакала все слезы, и когда ее мама — во всем, кроме крови — вернулась, это были самые счастливые мгновения ее жизни. Аливия сказала, что все будет окей, и некоторое время так и было.
Пока человек с пурпурными губами не забрал Вивьен.
Оскар съежился возле нее, шевеля глазами под веками. Вивьен держала его за руку. Мальчик был младше нее, практически ребенком в сравнении с ее немалыми двенадцатью годами.
— У него снова кошмары? — спросила Лалик. Она сидела с другой стороны, положив голову на плечо Вивьен.
— Да, думаю так и есть, — ответила та.
Дыхание Лалик приятно согревало Вивьен. Сейчас была ее очередь сидеть посредине, и она ненавидела себя за радость от того, что Оскар все еще спал. Как только он проснется, наступит черед Лалик наслаждаться скудным теплом, сидя между ними.
— Надеюсь, он скоро проснется, — сказала Лалик. — Мне холодно.
Вивьен вздохнула, желая, чтобы у нее был талант Миски думать в первую очередь о себе.
— Не волнуйся, я знаю, как подняться, не разбудив спящего.
— Правда?
— Моя сестра всегда засыпала на мне, — пояснила Вивьен, отстранившись от Оскара и используя свободную руку, чтобы не дать ему упасть. Девочки поменялись местами, и Лалик с благодарностью скользнула в середину.
— Ты лучше всех, Вивьен, — сказала Лалик с робкой улыбкой. Подруга Вивьен, если так можно было назвать только что встреченную в мясохранилище девочку, была дочерью стеклодува, который когда-то создавал фантастические изделия для благородных домов Молеха. Лалик рассказывала, что некоторые из его творений занимали почетные места в башнях Дома Девайн.
Судя по одежде девочки, ее отец был богат, но Вивьен решила, что состояние было потрачено, чтобы попасть на борт «Просвещения Молеха». Кем бы Лалик ни была раньше, сейчас она была одинока и испугана, как и остальные дети.
— Я хочу, чтобы они заткнулись, — сказала Лалик, бросив ядовитый взгляд на молящихся близнецов. — Я уже к семи годам выросла из подобных молитв.
Вивьен пожала плечами.
— А мне нравятся. Они практически единственное утешение, которое у нас осталось.
— А что за книгу ты читаешь? — спросила Лалик. — Если сборник рассказов, то может быть, прочтешь нам один из них?
Вивьен почувствовала желание защитить книгу, спрятанную в платье. Ее она получила от Аливии, которая сказала, что это особенная книга. Она не была новой или дорогой, но принадлежала ей. Рассказы был написаны на мертвом языке, но это не имело значения. Вивьен знала их все наизусть и могла рассказать любой по желанию.
Мысль поделиться рассказом казалась опасной, пока она не поняла, что хочет его прочитать. Или же он хотел быть прочитанным? Благодаря рассказам девочка не так сильно боялась, и если, прочитав один из них остальным детям, она поднимет им настроение, то быть посему.
— Кто-нибудь хочет послушать историю? — спросила она.
Урия сердито взглянул на нее.
— Тебе не кажется, что у нас и так достаточно проблем, чтобы не слушать твои детские рассказы?
— Заткнись, Урия, — сказала Лалик. — Что еще нам остается делать?
— Искать выход отсюда, — ответил мальчик, оскалившись.
Лалик указала на дверь.
— Да вот он. Но ты нескоро им воспользуешься.
— Я бы хотела послушать историю, — призналась, робко улыбнувшись, Ивали.
— Я тоже, — пробормотал Оскар, который как оказалось, не спал.
— Отлично, — отозвался Урия. — Рассказывай свою чертову историю.
Они собрались вокруг Вивьен. Лалик замерла посредине, а Оскар с другой стороны от нее. Чаллис и Веспер сели перед ней, между ними устроилась Ивали.
Вивьен засунула руку за пазуху и вытащила книгу. Она помялась еще больше, страницы были пожелтевшими и истрепавшимися. Девочка понятия не имела, сколько лет книге, а на ее вопрос Аливия только подмигнула.
— Как называется рассказ? — спросила Чаллис.
— Да, что за история? — отозвалась ее близнец.
— Не знаю, — ответила Вивьен, листая страницы. — Я никогда не выбираю, просто ищу ту, которая хочет быть прочитанной.
— Не будь дурой, — отозвался Урия. — Рассказы не хотят быть прочитанными. Это просто слова на бумаге.
— Конечно, они хотят, — возразила Вивьен. — Какой смысл быть историей, если никто тебя не читает?
Урия не ответил, продолжая ходить со скрещенными на груди руками, но Вивьен видела, что он ждет начала рассказа. Девочка просматривала быстро переворачиваемые страницы, пока книга не открылась на картинке жирного мужчины в толпе. Он был без одежды и над ним все смеялись.
— Вот эта хороша, — объявила Вивьен и рассказала им историю глупого императора, которого двое мошенников убедили в том, что сшили магическую одежду, которую могли видеть только обладатели острого ума. Абсолютно глупые и лишенные воображения не смогут оценить ее, а, следовательно, и самого императора великолепия. Конечно же, все придворные, не желая казаться глупцами, заявили, что новое одеяние повелителя невероятно прекрасно.
И вот император шествует перед подданными, демонстрируя новую одежду. Народ, уже прознавший о заявлениях жуликов, также аплодировал голому императору, уверяя, как великолепно он выглядит.
Все было хорошо, пока один маленький мальчик, не побоявшись, закричал, что на императоре нет вообще никакой одежды. И тогда чары пали, толпа зашлась смехом, а император убежал в замок с покрасневшим от стыда лицом.
Вивьен закончила историю, вернувшись в действительность, как только оторвала глаза от книги. У девочки было ощущение, будто слова сами по себе перестроились на странице. Иногда они так делали.
Дети вокруг нее улыбались, и Вивьен ответила тем же, радуясь, что дала им надежду и вселила в них мужество. Даже Урия выглядел менее злым и более решительным.
— Следующую! — попросила Веспер, захлопав в ладоши.
— Да, прочти еще одну, — добавила Чаллис.
— Окей, — согласилась Вивьен.
— Что такое «окей»? — спросила Лалик.
— Это старое слово я слышала от Аливии, — пояснила Вивьен. — Оно как будто означает «да», но иногда то, что дела не так плохи или же они станут лучше.
Дверь открылась, и Оскар тут же встал, сжав кулаки. Сердце Вивьен подскочило от мысли, что там будет стоять Аливия, сжимая серебряный пистолет с выгравированной на металле белой змеей. Из ствола будет виться дымок, и мама и скажет, что все будет окей.
Но это была не Аливия, а мужчина в длинной белой одежде. Как и женщина до него, он был искалечен. Кожу покрывали шрамы, один глаз выжжен, а губы были нездорового пурпурного цвета. Незнакомец был вооружен грязным ножом, с которого стекало что-то желтое.
Дети закричали и забились в угол комнаты. Они хныкали и рыдали, пока незнакомец рассматривал их здоровым глазом, словно покупатель на мясном рынке. Даже гнев Урии испарился перед лицом явного ужаса.
— Ты, — сказал он, указав на Вивьен. — Идем.
Вивьен покачала головой, слишком испуганная, чтобы ответить.
— Сейчас же.
— Нет, — отказала Вивьен, вспомнив об отваге маленького мальчика из только что прочитанной истории.
— Я сделаю тебе больно, — пообещал он, поднимая нож.
— А я вам, — пообещала Вивьен. — Я знаю, что вы ударите меня этим ножом, но не раньше, чем мои ногти выцарапают ваш последний глаз.
Мужчина задумался над ее словами, а затем усмехнулся.
— Думаю, ты так и сделаешь.
Вивьен хотела выпустить весь воздух из легких одним горячим выдохом. Облегчение сменилось ужасом, когда она поняла, что мужчина не признал поражение, а просто собрался взять кого-то другого. Он сделал три уверенных шага и схватил Чаллис за худую ручку, вырвав из кучки детей.
— Нет! — закричал Урия. — Не смейте!
Мальчик бросился на мужчину. Для своего возраста Урия был крупным мальчиком, но по-прежнему оставался всего лишь подростком против взрослого человека. Мелькнул нож, и Урия упал, завыв от боли.
Из его плеча струей ударила кровь, и от ее вида дети закричали.
— Не хочешь идти? Отлично, тогда я возьму ее, — сказал мужчина.
Он выволок Чаллис из комнаты и закрыл дверь за собой, оставив шестерых детей наедине с их горем. Веспер упала на пол, рыдая и визжа от потери близнеца. Оскар и Лалик опустились на колени возле Урии с влажными от слез лицами. Ивали стояла молча, не понимая, что происходит.
У Вивьен было ощущение, будто нож ударил ей в живот. Она посмотрела на свернувшуюся калачиком и плачущую Веспер, и чувство вины придавило ее свинцовой тяжестью.
Вивьен взглянула на книгу, но слова были бессмысленными.
Они не могли ее утешить, не сейчас.
— Пожалуйста, Аливия, — всхлипнула Вивьен. — Пожалуйста, помоги нам.

Ноги Аливии болтались в метре от палубы. Космодесантник сжимал ее шею одной рукой, а кисть с оружием — другой. Он мог вмиг сломать и то и другое.
— Это больно, — признался он. Из царапины, оставленной пулей сбоку черепа, текла кровь.
— А должно было быть смертельно, — прохрипела Аливия.
— Признаю, ты быстра, но Ясу — единственный смертный, которому я бы дал шанс увидеть мою кровь. Даже Локен не успел выстрелить.
— Кто?
— Еще один сын Хтонии.
— Еще один предатель.
Севериан разочарованно вздохнул.
— В другой жизни, я бы уже убил тебя и был в полукилометре отсюда, — сказал он. — Но теперь я сражаюсь на стороне ангелов, и поступки, бывшие для меня такими же естественными, как дыхание… теперь вызывают неодобрение.
Севериан чуть сжал руки.
— Так скажи мне, кто ты такая? На самом деле?
У Аливии от давления глаза вылезли из орбит.
— Аливия, — произнесла она между судорожными вдохами. — Аливия Сурека, я ищу дочь.
Она почувствовала его недоверие, такое же ощутимое, как холод или боль. Также она почувствовала правдивость его слов о новом предназначении, которое все еще плохо уживалось со старыми инстинктами.
Севериан наклонился, его бородатое, татуированное лицо оказалось в миллиметрах от Аливии. Он словно зверь принюхался и покачал головой, взгляд холодных глаз метнулся к ее плоскому животу.
— Ты не мать, — заявил космодесантник. — Это чрево так же пусто, как и поверхность Хтонии.
Аливия удивленно моргнула, наконец, разглядев, что скрывается под дикостью, которую подразумевали татуировки банды убийц: гибкий ум, терпение хищника и инстинкт прирожденного охотника. И вдобавок личность, абсолютно отличная от прямолинейных и грубых разумов, встречающихся среди легионеров.
— Моя приемная дочь, — сказала она, борясь с желанием придать словам психический толчок. Внутри разума Севериана находилась стальная ловушка, только ждущая, чтобы захлопнуться.
— Уже лучше, — заметил Севериан.
Она сняла курок серпенты со взвода и разжала хватку, позволив оружию повиснуть на указательном пальце.
— Хорошая девочка, — похвалил Севериан, опустив ее палубу и вырвав оружие из руки.
— Верни его, — потребовала Аливия, массажируя помятую шею.
— Чтобы ты снова выстрелила в меня?
— Я не собираюсь стрелять в тебя, Севериан, — заверила женщина.
— Ты чертовски права.
— Я не стану стрелять в тебя, потому что ты поможешь мне.
Севериан рассмеялся.
— Что-то мне подсказывает, что ты не из тех людей, которые обычно нуждаются в помощи.
— Верно, но сейчас я хочу, чтобы ты мне помог.
— Почему?
— Потому что мы оба служим одному хозяину.
Севериан прищурился, и она почувствовала, как меняется его суждение о ней. Инстинкты говорили воину, что она нечто большее, чем кажется. Что она опасна. Поначалу Лунный Волк решил, что она просто быстра, но теперь понимал больше. Он не мог знать, кто она такая, но ему было любопытно.
И для такого, как Севериан, этого было достаточно.
— Итак, мы собираемся найти твою дочь? — спросил он.
Аливия кивнула.
— Откуда ты знаешь, что она не просто потерялась?
— Потому что он сказал мне, — ответила Аливия. — Он схватил ее прошлой ночью, и я не думаю, что она была первой. И пока я не найду, где скрываются эти чудовища, они будут красть детей.
Она наклонилась к трупу и плюнула ему в лицо.
— Он привел бы меня прямо к ним, если бы ты его не убил.
Севериан пожал плечами и присел рядом с ней. Он повернул голову мертвеца. Дряблое лицо больше не кривилось в насмешливой ухмылке. С пурпуровых губ продолжала капать кровь.
— Что это? — спросила Аливия. — Какая-то форма хронической гипоксии?
— Возможно, но я сомневаюсь, — ответил Севериан, наклонившись над покойником, словно собираясь сделать ему искусственное дыхание. Аливия поморщилась, когда воин провел кончиком языка по губам Ксисана. Легионер прокрутил пробу во рту, после чего сплюнул грязную слюну на стену. Она задымилась, стекая по стальной панели.
— Что это? — спросила Аливия. — Наркотик?
— Да, и к тому же сильный. Смесь разновидности спорыньи и дистиллированного змеиного яда, — сказал Севериан.
— Тебе это поможет узнать, откуда он пришел?
— Возможно, — ответил космодесантник. — Есть более быстрый способ, но он тебе не понравится.
— Если поможет найти Вивьен, тогда понравится.
— Разумно, но предупреждаю, это неприятно.
Севериан ударил вытянутыми словно ножи пальцами в бок головы мертвеца, пробив кость точно отмеренной силой. Раздвинув пальцы, он вскрыл череп и обнажил серо-розовую мякоть внутри. Легионер отбросил покрытый волосами кусок кости и погрузил кончики пальцев во влажную и мягкую плоть мозга.
Аливия знала, что произойдет далее: Лунный Волк исполнит варварский обычай тысячелетней давности, воскрешенный наукой и предназначенный действовать согласно верованиям древних воинов. Это был Его неизменный дар: придавать новый смысл воинским обычаям и подчинять их своей воле.
Она заставила себя не смотреть, как Севериан зачерпывает горсть желеобразного мозгового вещества. Легионер понюхал и отшатнулся от запаха и вида.
— Что? — спросил он, заметив удивление Аливии. — Это то, что мы можем делать, но неужели ты думаешь, что нам это нравится? То, что человек увидел, остается в его памяти. Навсегда.
— Пожалуйста, — ответила Аливия. — Если бы был другой способ…
Севериан вздохнул и закрыл глаза, затолкав мозговое вещество себе в рот. Он жевал целую минуту, прежде чем проглотить его.
Лунный Волк резко открыл глаза, но взгляд стал стеклянным и рассеянным, как у опиумного наркомана или лживого пророка в бессознательном состоянии. Челюсть отвисла, и Аливия затошнило от вида окровавленных кусочков, застрявших в зубах воина.
— Севериан?
Он согнулся, и его вырвало на пол. Аливия прикрыла рот и нос от аммиачной вони, когда Севериан сплюнул и вытер рот тыльной стороной руки.
— Ты видел, где они находятся? — спросила женщина.
Севериан кивнул и сжал гладий с золотой рукоятью. Аливия заметила, что его навершие из слоновой кости украшал темно-синий ротный номер, обрамленный венком. Клинок XIII Легиона.
— Я видел их.
У Аливии сжалось горло.
— Вивьен жива?
— Да.
Чувство облегчения быстро сменилось новой болью от краткого ответа Севериана.
— Они обижают ее? Дела плохи?
— Хуже, чем ты думаешь, — ответил Севериан. — Это варп.

До откровения Белой Наги, Шаргали-Ши всегда рассматривал страдания, как нечто происходящее с другими. Он избегал боли, принимая все более экзотические смеси, чтобы притупить свои чувства к ее жгучему прикосновению.
Откровения Змеиных Богов изменили его невероятно разными способами, но главным из них было стремление к все более особенным ощущениям. Никакое унижение не могло быть слишком оскорбительным, никакая боль слишком сильной, и никакое насилие не нарушало нравы цивилизации слишком вульгарно, чтобы отказаться от него. Шаргали-Ши преступил все пределы смертного тела, соединив технологии сакристанцев с плотской алхимией змей.
Таинственно мудрые змеи хранили ключи к бессмертию.
Кто еще мог сбрасывать свою кожу и при этом оставаться в живых?
Их яды были священными жидкостями, открывавшие разум для сфер ощущений, о которых знали только безумцы. Каждая токсичная капля передавала знания, выжатые из каждого соприкосновения с царством смерти.
Его возлюбленная Ликс знала это. Измена искалечила ее первого мужа, человека, чья наполненная ненавистью кровь создала яды ужасающей смертоносности и красоты. Похоть дала ей последнего мужа, армию боевых рыцарей и ресурсы целой планеты.
Но Ликс умерла, а магистр войны забрал Молех в качестве приза. Шаргали-Ши проклинал Гора Луперкаля до тех пор, пока «Просвещение Молеха» не вошло в эмпиреи и не открылись замыслы Змеиных Богов.
Шаргали-Ши следовало стать их пророком погибели, клинком, несущим ядовитое семя на Терру, чтобы отравить источник в самом сердце Империума.
В сводчатом помещении, в котором он устроил свой Змеиный Дом, было жарко и влажно, как в тропическом лесу. Влага капала с решетчатых балок и блестела на ржавых колоннах, испарялась с сотен корчащихся, сплетающихся руками и ногами тел, что лежали пред ним.
За развратными плотскими утехами присматривала полудюжина таллаксов — бронированных киборгов с безликими стальными головами, внутри которых сохранились агонизирующие частицы удаленных нервных систем. Некогда связанные с домом Девайн, теперь таллаксы служили воле Змеиных Богов, и на стволах их молниевых орудий плясало изумрудное свечение. Хорошенько прислушавшись, он мог расслышать безумные вопли несчастных внутри их бронированных темниц.
Подвешенный за раскинутые костлявые руки Шаргали-Ши напоминал древнего распятого бога. Кожа цвета ветхой бумаги обтягивала тощие конечности, а кости превратились в вязкий шлам. Соединенная с гремящими шкивами проволока заканчивалась зазубренными крючьями, которые рваными лоскутами растягивали бледную кожу похожего на нелепую марионетку человека. Из раздутого брюха свисал полупрозрачный маточный мешок, содержимое которого постоянно дергалось.
Яйцевидная голова Шаргали-Ши обладала растянутыми челюстями и кривыми зубами, с которых капал яд. Несмотря на отсутствие зрения из-за молочной катаракты, его гипертрофированный разум видел все и поддерживал в Шаргали-Ши жизнь, в то время как природа старалась вырвать ее из изувеченной плоти.
Он испытывал агонию с каждым шипящим вздохом, но мирился с болью, преобразуя ее в акт поклонения силам, что пребывали в ночи. Белая Нага научила его, как использовать эту боль, обращать ее в себя и проникать за пелену в царство, в котором обитали Змеиные Боги.
Тайно проникнув на борт военного корабля в последние дни битвы за Молех благодаря влиятельным членам его культа, Шаргали-Ши еще больше приблизился к богам. Пока корабль бороздил нематериальный океан, он слышал их шипящие секреты в каждом покорном вздохе, каждом вопле наслаждения, каждом предсмертном хрипе.
Приближалось благоприятное время. Движение в туго натянутом маточном мешке становилось все неистовее, словно жизнь внутри него чувствовала неотвратимость своего рождения.
— Да, мое дитя, — прошипел Шаргали-Ши. — Шестеро Избранных будут твоими, и Белая Нага получит их ядовитую плоть. Она заново создаст их тела, чтобы они могли нести сияние ее божественной формы.

Севериан вел их все дальше в жуткое чрево боевого корабля, следуя обрывочным воспоминаниям, вырванным из головы мертвеца. Карта была неточной, и космодесантник с женщиной много раз поворачивали не туда и часто возвращались по собственным следам. Аливия старалась не показывать своего разочарования, зная, чего стоило Севериану съесть плоть падшего человека.
Даже на таком прославленном корабле, как «Просвещение Молеха», находиться ниже ватерлинии было страшно.
Отбросы здесь были повсюду.
Стаи трюмных крыс следовали за ними по пятам, но страх перед Северианом удерживал от нападения даже самых отчаянных.
Только за одно это Аливия была благодарна присутствию легионера.
Они спускались все глубже и глубже, молча пересекая палубы, где рыскали сломанные сервиторы, бессмысленно активирующие ритуализированные функции, которые больше не могли выполнять. Они обходили закрытые помещения, где смертоносная радиация медленно разрушала защитные обереги. Закрывали уши, когда пересекали брошенные храмы машины, в которых испорченный код бормотал ереси Древней Ночи.
Аливия не выпускала серпенту Ферлаха, сняв с предохранителя и держа палец на спусковом крючке.
— Терезия Ферлах и в самом деле сделала это оружие? — спросил Севериан.
— Да, — ответила Аливия, решив предвосхитить следующий вопрос. — И да, это было сто восемьдесят семь лет назад.
Севериан отреагировал спокойно.
— Выходит, тебе больше двухсот лет.
— Верно, — подтвердила Аливия.
— Но я полагаю, что это даже не близко к истине.
— Правильно, но ты и в самом деле хочешь ее знать?
— Нет, храни свои секреты, — сказал Севериан. — Так галактика только интереснее.
Несмотря на странную ситуацию, Аливия почувствовала теплоту к космодесантнику.
— И как же один сынов магистра войны оказался, как ты сказал, на стороне ангелов? И в броне без опознавательных знаков?
Севериан не ответил, и когда Аливия решила, что он не собирается, воин заговорил:
— Один князь церкви Древней Земли как-то сказал: «предательство — это всего лишь вопрос времени».
— Что это значит?
— Когда Лунным Волкам нужно было что-то решить, мы обычно тянули жребий, — ответил Севериан. — Командование авангардом, состав почетной стражи и тому подобное. Когда пришло время Гору Луперкалю отправить одного из сынов в Воинство Крестоносцев, выпало мое имя.
— Ты не хотел уходить?
— А ты как думаешь? — ответил вопросом на вопрос Севериан. — Покинуть крестовый поход? Отсиживаться в каком-то золотом дворце на Терре, пока человечество ведет величайшую войну в своей истории? Конечно же, я не хотел, но какой выбор у меня оставался? Мой примарх дал мне приказ, я должен был подчиниться.
Аливия почувствовала, как по телу поползли мурашки, когда поняла смысл изречения давно умершего церковника.
— Скажи, — обратился Севериан. — Ты когда-нибудь видела Гора Луперкаля?
Аливия неохотно кивнула.
— Я однажды встречалась с ним, — сказала она. От воспоминаний у нее вырвался судорожный вздох.
Проклятые клинки магистра войны рассекли ее позвоночник и раскромсали ребра. Ее кровь брызнула на черные врата. Последнее, что он сказал ей…
Не стоит верить святым…
— Тогда ты знаешь, что ему практически невозможно отказать, — продолжил Севериан. — Маленький Гор Аксиманд как-то сказал, что знает только один способ общения с Луперкалем — смотреть на его ноги. Посмотришь ему в глаза и забудешь обо всем.
Севериан прервался, прежде чем продолжить, словно взвешивая цену того, куда привел его жизненный путь.
— В момент предательства моих братьев с Шестнадцатого, меня не было там, но я всегда думаю, если бы я был…
— Тогда что? — спросила Аливия, когда он замолчал. — Ты по-прежнему был бы с ними?
— Нет, тогда, возможно, я смог бы остановить их, — сказал Севериан. — А потом я смотрю на Локена и думаю, что, наверное, я не прав.
От этой грандиозной шутки, что сыграла с ним вселенная, Севериан заворчал, наполовину мучительно, наполовину весело.
— Ты спрашиваешь, как я оказался на стороне ангелов? Удача.
— Неправда, Севериан, — высказала Аливия догадку, основываясь не на своих способностях, а из той боли, которая слышалась в словах воина. — И ты это знаешь. Ты прибыл на Молех, чтобы остановить магистра войны. Ведь так?
— Я никогда не ступал на Молех, — ответил Севериан.
— Тогда почему ты здесь?
Лунный Волк покачал головой.
— Как я говорил, галактика интереснее, когда в ней остаются секреты.

Они сгрудились в самом дальнем от двери углу мясохранилища. Шестеро испуганных детей, цепляющихся за последние обрывки храбрости, которую им даровал рассказ Вивьен.
Вивьен думала, что Урия все еще жив, но не знала наверняка. Его веки дрожали не так давно, хотя это, возможно, не играло большой роли, так как она слышала, что люди иногда дергаются и отрыгивают после своей смерти.
Оскар и Лалик перевязали плечо мальчика. Тряпка пропиталась кровью, а его кожа стала белой, как у призрака.
— Почему они так поступают с нами? — в сотый раз спросила Ивали. — Что мы сделали не так?
— Ничего, — ответила Лалик. — Мы ничего не сделали.
— Тогда почему они обижают нас? Мы должны были что-то сделать.
У Лалик не было ответа для самой младшей девочки, и Вивьен еще больше возненавидела похитивших их людей. Даже если бы пленникам удалось каким-то образом сбежать, вред уже был нанесен. Ивали лишилась своей невинности, которая сменилось извращенным чувством вины за то, что произошло.
— Это не твоя вина, — пояснила Вивьен, пытаясь подражать тону Аливии, когда та действительно хотела ясно выразиться. — И не вина кого-то из нас. Мама говорила мне, что некоторые люди сломаны внутри, и из-за этого совершают плохие поступки. Это как болезнь или что-то в этом роде. Когда плохие люди делают нам больно, это их мы должны винить. Даже если они не были плохими, то, что они делают с нами — неправильно, поэтому я хочу, чтобы ты помнила: во всем, что происходит, нашей вины нет.
— Тогда зачем они это делают? — спросила Веспер, ее лицо опухло от слез. — Зачем они забрали мою сестру? Они делают ей больно, я чувствую это.
— Я не знаю, — сказала Вивьен, вынимая из одежды книгу. — Здесь есть рассказ о злом зеркале, которое разбилось на крошечные осколки. Когда кому-нибудь попадает кусочек стекла в глаз или в сердце, то он видит только плохое и чувствует плохое.
— Думаешь, у этих людей в сердцах и глазах стекла?
Вивьен почувствовал, как слезы колют глаза.
— Думаю, да.
Лалик пожевала нижнюю губу и сказала:
— А в этой книге во всех историях плохие люди получают по заслугам?
— Эта книга не совсем об этом, — ответила Вивьен, переворачивая мятые страницы.
— Что это? — спросил Оскар. — Выглядит потрясающе.
Вивьен посмотрела на книгу и ее глаза расширились при виде гравированной чернилами ксилографии. Она прочитала имя под картинкой и нахмурилась от удивления.
— Я раньше не видела ее, но она похожа на…
Прежде чем она продолжила, дверь в камеру открылась, и внутрь вошли шесть человек в белых одеждах. По одному на каждого ребенка. Как и у того, что забрал Чаллис, их кожа была обожженной, а губы окрашены пурпуром.
Веспер и Ивали закричали. Оскар обнял Урию, а Лалик встала и сжала кулаки. Вивьен вскрикнула, когда первый мужчина быстро взвалил Лалик себе на плечо с легкостью человека, привыкшего поднимать тяжести. Второй сгреб Оскара, который ревел и отбивался, как безумец. Третий потащил раненного Урию, а женщина с мечущимися и налитыми кровью глазами схватила за руку Ивали. Девочка не издала ни звука, пока ее вели наружу.
Визжащую Веспер поднял на плечи мужчина, а тот, кто увел раньше Чаллис, направился к Вивьен.
Она забилась в угол помещения, прижав к груди книгу. В прошлый раз она испугалась этого человека, но не сейчас. Она ненавидела его, но страха не было. Его сменила вера в то, что кто-то рискнет всем, чтобы спасти ее.
— Собираешься попробовать сделать мне больно, девочка? — спросил мужчина. В уголках его рта собралась слюна, а глаза были испещрены розовыми жилками.
— Нет, — ответила Вивьен. — Не собираюсь, но знаю, кто это сделает.
— О? — заинтересовался мужчина. — И кто же?
— Она, — сказала Вивьен, вытянув перед собой книгу и позволив им увидеть картинку женщины с огромным пистолетом, ствол которого обвивали белые змеи.
— Госпожа Призрачная Змея? — прочитал имя мужчина.
— Моя мама, — сказала Вивьен.

На такой глубине воздух был насыщен химическими компонентами, запахом немытых тел, неочищенных масел и расплавленного металла. Аливию мутило от вони, но на Севериана, похоже, она не действовала.
За последние полчаса температура заметно снизилась.
— Мы недалеко от вентральной обшивки, поврежденной в пустотных боях над Молехом, — сказал Севериан, словно прочитав поверхностные мысли женщины. Вероятно, у него были скрытые способности.
— Хорошее место, чтобы спрятаться, — заметила Аливия.
— Недостаточно хорошее, — отозвался Севериан.
— Мы близко?
— Даже лучше, — ответил Севериан, приложив палец к губам. — Мы на месте.
Он толкнул ее к стене, в нишу, которую она даже не заметила, и встал перед ней. Из теней появились два человека, каждый небрежно держал у груди стаббер с перфорированным стальным стволом.
Грубое оружие, со сплошными пулями, но простое и шумное. Средство предупреждения в той же мере, что и оружие.
Как и тот, которого Севериан убил раньше, у них губы тоже были пурпурного цвета, и Аливия уловила терпкий запах сильных наркотиков.
Один повернулся к Лунному Волку, глядя прямо на него, но почему-то не видя.
— Прямо здесь, — прошептал Севериан.
У мужчина от шока отвисла челюсть.
Клинок космодесантника пробил ее. Севериан провернул гладий, перемолов мозг жертвы в кашу. Удерживая несчастного словно пойманную рыбу, воин вышел из теней и схватил второго человека за шею.
Давление усилилось, и кости треснули. Голова отделилась от тела. Вторая жертва рухнула хлещущим кровью куском мяса, а первую, нанизанную на клинок, Севериан оторвал от пола и оттащил с глаз долой.
— Спрячь этого, — приказал Севериан, указав на останки второго убитого им человека.
— Ты серьезно? — опешила Аливия. — Да тут кровь повсюду. Не думаю, что есть разница, спрячем мы его или нет.
Севериан отвлекся от вытирания клинка об одежду мертвеца. Кровь забрызгала стены коридора и капала с изогнутого потолка.
— Сила привычки не оставлять за собой трупы, которые легко найти, — пояснил он, поднявшись и спрятав клинок в ножны. — В любом случае на это уйдет немало времени.
— Как он мог тебя не увидеть? — спросила Аливия, следуя за Северианом по многочисленным поворотам коридора. Чем ближе были они к своей цели, тем точнее становилась карта мертвеца.
— Севериан? — снова обратилась женщина. — Как он мог тебя не увидеть?
Он пожал плечами, и Аливия почувствовала его нежелание вдаваться в подробности.
— Это мой талант, — сказал он, остановившись у подножья лестницы, частично заваленной обломками и скрученными металлоконструкциями. — И возможно единственная причина, благодаря которой Малкадор сумел убедить Дорна не убивать меня.
— Дорна? Рогала Дорна?
— Ты знаешь еще кого-то по имени Дорн?
— Тогда пошли, — заявил Севериан, поднимаясь по лестнице со сверхъестественной проворностью. Сверху моросил теплый дождь со странным запахом, от которого Аливию мутило. Влага напоминала сироп и мед, но была сладкой до тошноты.
Севериан был в три раза больше нее, и, тем не менее, взбирался по паутине из арматуры и битого стекла с легкостью, неподвластной Аливии. Его уклончивые ответы рождали сотню новых вопросов, но время для них еще не настало. Она просто следовала за Лунным Волком, пытаясь идти точно в след и копировать его движения. Женщина подняла загнутый арматурный прут, оценивая его вес для использования в качестве дубины. Довольно легок для вращения, но достаточно тяжел, чтобы убить.
Лестница привела их на широкую платформу, заваленную тряпками и разбитыми ящиками. Судя по размерам потолочных металлоконструкций помещение явно было немаленьким. Над головой шипящие трубы оплетали гигантские балки, наслаиваясь друг на друга, словно джунглевые ползучие растения. Отовсюду капала теплая влага, и Аливия сплюнула полный рот солоноватой с металлическим привкусом воды.
Блестящие от влаги колонны устремлялись ввысь, словно стволы гигантских деревьев, а стенки жесткости изгибались внутрь, образуя нижнюю часть многоярусного купола. Аливия ничего не смыслила в кораблях и не представляла, для чего это помещение могло служить.
— Это вентиляционное помещение для системы охлаждения плазмы, — сказал Севериан.
— Прекрати, — резко потребовала Аливия.
— Прекратить что?
— Читать мои мысли.
— Это непросто, — ответил космодесантник.
Аливия вдохнула теплый, с металлическим привкусом воздух, пытаясь успокоиться. Страх за Вивьен пылал в ней, словно свет маяка. Не удивительно, что Севериан слышал ее мысли.
Помещения внизу не было видно из-за прикрепленных к ограждениям платформы листов гофрированной стали. В воздухе разносились шипящие звуки голосов, повторяющих соблазнительную мантру, скрывавшую порчу, что предлагала один из легчайших путей к проклятью.
— Ты был прав, — прошептала она. — Это варп.
Они подползли к ограждениям, и Аливия прижалась лицом к листам теплой, влажной стали. Через дыру в гофрированном металле, они увидела помещение, которое полностью оправдывало первое слово, пришедшее ей на ум.
Храм.
Внизу толпились несколько сот людей, одни в белых одеждах, прочие совсем без нее. На подвешенных широких чашах пылал огонь, наполняя воздух извивающимися узорами дыма. Напротив платформы пустовало возвышенное пространство, в центре которого находилась сложенная из металлических ящиков шестиугольная площадка, сильно напоминавшая Аливии алтарь.
Женщина оглядела толпу, выискивая в ней Вивьен.
— Ты ее видишь? — спросил Севериан.
Она покачала головой.
— Я не знаю, хорошо это или плохо.
— Есть только один способ узнать.
— Спуститься?
Он кивнул.
— Внизу сотни людей, — заметила Аливия.
— Я разберусь с ними.
— А как на счет них? — поинтересовалась женщина, указав на притаившихся с краю киборгов. Одного с Лунным Волком роста они обладали серьезной огневой мощью и были защищены многослойной сталью.
— Таллаксы, — пробормотал Севериан. — Почему это должны были быть таллаксы?
Аливия заметила движение в конце зала, и отвлеклась от распевающих гимны людей и кибернетических убийц. У нее перехватило дыхание, когда она увидела появившихся из темноты шесть фигур в белом, которые вели сопротивляющихся детей. Женщина сдержала крик.
— Вивьен, — прошептала она.
— Которая?
— Последняя девочка.
— Один из них ранен, — сказал Севериан.
Мальчик не старше четырнадцати с промокшей повязкой на плече. Аливия пожалела, что у нее не так много патронов. Каждый мужчина и женщина в этой комнате заслуживали умереть за то, что творили здесь.
Дети заголосили, когда тюремщики подняли их на ящики и приковали к ним, обвив шеи цепям. Вивьен не боролась, и Аливия увидела неповиновение в ее позе, силу, которую она даже не подозревала в ней.
— Что это за чертовщина? — спросил, прищурившись, Севериан, когда в воздухе дернулось нечто, подвешенное на отвратительном устройстве из проводов и цепей.
— Трон! — прошептал Лунный Волк, когда на свет явилась к восторженному благоговению толпы тощая фигура. Обнаженное тело, напоминавшее измученную голодом жертву безумных экспериментов, дергалось, словно марионетка бьющегося в конвульсиях кукловода. Подвешенный человек был истощен и изувечен токсинами, на черепе практически отсутствовала кожа. Глаза не видели из-за катаракты, а растянутый в слишком широкой ухмылке рот был измазан пурпуром, как у кошмарного клоуна.
При виде этого ужаса дети закричали, неистово дергаясь в цепях, которыми были прикованы к алтарю.
Несмотря на жуткую атрофию тела, это был явно человек, и от вида корчащегося маточного мешка, что вывалился из живота, Аливии стало не по себе. Внутри полупрозрачной плоти извивалась неродившаяся мерзость. Она оторвала себя от костлявого хозяина и упала в центр алтаря под вопли перепуганных детей.
Аливия крепче сжала пистолет и арматурный прут.
Севериан почувствовал ее страх, и его пальцы сомкнулись на рукояти гладия. Воин повернулся и посмотрел прямо в глаза женщине.
— Не говори, — произнесла она. — Не смей.
— Если это то, о чем думаешь, то да, — сказал он, даже не думая извиниться за то, что прочел ее мысли. — Мы не можем позволить этому произойти.
— Знаю, — выдавила Аливия, задыхаясь от рыданий. — Но…
— Никаких но. Если мы не сможем спасти ее, то убьем. Это сделаем мы, а не они.
Аливия встретилась взглядом с Северианом, и лед в его глазах был отражением ее собственного.
— Мы спустимся, чтобы спасти этих детей, — сказала Аливия. — И если хоть один волосок упадет с головы моей дочери, я убью тебя.
— Она не твой ребенок, — ответил Севериан. — И никогда им не была.
— Нет, мой, — повторила Аливия. — Все они. Неужели ты не понимаешь? Они все мои дети.

Гнев Вивьен помогал ей бороться со страхом, но вид чудовища лишил ее последних остатков храбрости. Влажный кожаный мешок с визжащим внутри зверем упал, дергаясь и корчась среди сложенных ящиков.
Ивали завопила и дернулась на цепи, ободрав до крови шею о шероховатости. Оскар встал на колени над Урией, сжав перед собой руки и повторяя снова и снова одну фразу: Император защищает! Император защищает!
Лалик рыдала, свернувшись калачиком. Веспер со смиренным видом просто смотрела на беснующуюся, вопящую тварь.
Она дергалась, прыгала и извивалась, жаждая ворваться в мир. Подвешенный труп со злобно скалящимся, пурпурным ртом смотрел на детей мертвыми белыми глазами.
Пара иглоподобных клыков пронзили оболочку, разрывая ее.
— Пожалуйста, мама! — закричала Вивьен. — Пожалуйста, помоги нам!
Наконец, мешок лопнул, и его извивающееся содержимое в потоке кровавых амниотических жидкостей изверглось на детей.
Первые выстрелы Севериана снесли голову одного из таллаксов. Два болта попали прямо в место соединения шеи и головы. Очередь из трех снарядов прошла сквозь бедренное сочленение второго киборга, опрокинув его на палубу.
Аливия не сильно доверяла своему мастерству владения серпентой, чтобы тратить боеприпасы на такой дистанции. Она перемахнула через ограждение и спрыгнула в толпу внезапно запаниковавших зрителей.
Женщина жестко приземлилась и кувыркнулась, сбивая с ног людей. Колотя ногами и локтями, она поднялась, а затем воспользовалась пистолетом и прутом, нанося удары в незащищенные лица.
Аливия услышала оглушительные выстрелы болт-пистолета Севериана. Удары масс-реактивных снарядов о броню. Бинарные визги и хлесткие разряды молниевых орудий.
Женщина не стала обращать внимание на Лунного Волка.
На нее напали безумцы в длинных одеждах, но Аливия не тратила пули на них. Размахивая подобранным на лестнице прутом, женщина каждым ударом крушила черепа и ломала руки и ноги, оставляя за собой полосу завывающих тел.
Аливия шла вперед, выставив перед собой пистолет и подняв над головой арматуру. Вместо попыток остановить ее, люди старались убраться с ее пути.
Она увидела алтарь и окровавленное, только родившееся на нем существо.
— Трон, нет… — вымолвила Аливия.
Севериан, не колеблясь, использовал людей в качестве живого щита. Они утратили право на жизнь, став частью происходящего. Поэтому ему было абсолютно безразлично, умрут ли они от его рук или же от молниевых разрядов таллаксов.
Лунный Волк шел сквозь толпу, убивая каждого, кто был настолько глуп, чтобы не убраться с его пути. Некоторые напали на него, словно веря, что и в самом деле смогут навредить ему. Он оказывал вселенной услугу, убивая этих безумцев, прежде чем их глупость убила бы кого-то другого.
Сверкающее лезвие гладия Проксимо Тархона не уступало в остроте фотонному оружию. Ни один из известных Севериану оружейников не смог бы добиться подобного результата.
Очень жаль, что его придется вернуть.
Утверждая, что сотни людей не являются для него угрозой, Севериан не хвастался. Для облаченного в силовой доспех и превращенного генотворцами Императора в высшего убийцу это был очевидный факт.
Залитый кровью по пояс воин сбился со счета убитых. Несколько дюжин. Возможно многие десятки. Недостаточно.
Легионер сгреб троих людей и швырнул их в ближайшего таллакса. Они разбились о стальную броню, но другого воин и не ожидал. Молния превратила их тела в пепел.
Низко пригнувшись, Севериан врезался в киборга. Массы трансчеловека в броне было более чем достаточно, чтобы опрокинуть машину на спину. Гибрид из плоти и механизмов рухнул на пол, но таллакс не был роботом с набором медлительных команд и руководящих логических схем. Внутри машины находился живой разум, чьи рефлексы были связаны с фибросвязками мышц.
Таллакс быстрым кувырком поднялся на одно колено и активировал оружие. Но Севериан разрубил гладием сверкающую казенную часть орудия и вставил пистолет между сцепленными кольцами горжета.
Внутри бронированного корпуса один за другим разорвались три болта. Миг спустя частица жизни внутри робота погасла. Лунный Волк укрылся за телом киборга, и там, где он только что стоял, полыхнула зеленая вспышка.
Таллакс повалился на бок, и Севериан в тот же миг увидел трех оставшихся киборгов.
Они приближались. Но находились слишком далеко друг от друга, чтобы атаковать вместе.
— Вы умнее, чем выглядите, — заметил Севериан.
Таллаксы пробивались через паникующую толпу, и тех, кто не успевали убраться с их пути, давили ногами.
— Но не достаточно.
Взорвались три гранаты, оставленные легионером на своем пути.

Вивьен закричала, когда на них изверглась скрученная скользкая масса. Это была морщинистая змея с радужной чешуей и вытянутым черепом, напоминавшим отвратительную смесь лисы и рептилии. Красная от крови и липкой слизи, она шипела и металась от боли своего рождения.
Голова существа разделилась на четыре клиновидных сегмента, каждый из которых наполняли длинные изогнутые клыки, блестевшие ядом. Из глаз сочился гной с красными и желтыми прожилками.
Вивьен и остальные отползли насколько позволяли оковы. Дети кричали и дергались в своих цепях, обдирая в кровь ладони о металл. Голова змея метнулась и вцепилась в раненное плечо Урии. Кожистые железы на шее вздулись, и полуживой мальчик забился в конвульсиях, когда в его тело проник яд. По коже распространились пурпурные пятна, как чернила на воде, а изо рта хлынул поток зловонной вспенившейся желчи. Стремительно развернувшись, змей вонзил клыки в ногу Оскара, и ребенок закричал от боли.
Раздалась серия оглушительных хлопков, и люди завопили.
Змей проигнорировал шум и выпустил Оскара, повернув разделенный на четыре части череп к Веспер. Чудовище метнулось вперед и дважды укусило — в руку и в шею.
Лалик умерла следующей, пытаясь защитить Ивали от атаки монстра. Она завыла, когда яд проник в нее, и змей накинулся на Ивали.
Вивьен закрыла глаза, но расслышала сквозь жалобные крики боли девочки вопли из толпы…
Вивьен резко открыла глаза.
Эти крики были такими же испуганными, как и ее собственные.
Люди бежали, а по всему помещению хлестали разряды молний, отражаясь от гигантских колонн и балок. Она мельком увидела гиганта в серой опаленной броне, который бросился на высокого однорукого робота. Воин исчез из виду, когда над ней поднялся смертоносный змей, широко открыв окровавленную пасть.
— Нет, пожалуйста! — закричала Вивьен, когда чудовище бросилось на нее.
Мелькнула рука и схватила змея за шею, его клыки щелкнули в сантиметре от девочки.
Рассвирепевшая тварь изогнулась и укусила руку спасителя Вивьен.
Аливия ударила змея головой об алтарь из ящиков.
Чудовище забилось, хлеща во все стороны похожим на длинный кнут хвостом.
Аливия приставила ствол серпенты Ферлаха к черепу и нажала спусковой крючок.
Голова взорвалась фонтаном крови и костей.
— Ты не навредишь моей дочери, — заявила женщина.
Агония была невообразимой, ничего подобного Аливия не ощущала за всю свою долгую жизнь. Боль растекалась по ее телу, словно раскаленный электрический заряд. Нечеловеческий метаболизм женщины, мистический и почти бессмертный, боролся с укусом змея, с ядом, рожденным в космическом пламени.
Звуки криков и стрельбы исчезли.
От обезумевших синапсов в глазах потемнело, а мышцы ног свело судорогой. Аливия держалась за ящики, изрыгая пурпурную желчь.
— Мама! — закричал голос неподалеку.
Она подняла глаза, но увидела только размытую тень. Женщина знала этот голос, но не могла вспомнить, чей он.
— Ребека? Это ты? — прошептала она, горло словно сдавило тисками. — Милка?
— Это я, мама, Вивьен.
Аливия кивнула и из нее хлынула пурпурно-черная рвотная масса. Ее грудь вздымалась, словно кузнечные мехи, но ее снова вырвало. Струя отвратительного яда залила ящики.
Женщина сморгнула слезы, услышав тошнотворный треск и влажный звук отделяемой от костей плоти. Она судорожно вдохнула тошнотворный из-за запаха некроза и свежей крови. Никогда в жизни Аливия не была такой слабой, она с трудом удерживала серпенту.
Аливия обняла Вивьен, ее отравленная плоть вспучилась и покрылась пурпурно-желтыми пятнами. Женщина крепко прижала дочь к груди, не позволяя смотреть на происходящий на алтаре ужас.
Укушенные дети менялись.
Невидимый творец их переделал.
Преобразовал.
Раздувшиеся под действием нематериальных ядов тела лопнули, судорожно и с неестественной энергией двигаясь к невидимой цели. Эмпиреи придали новый замысел их плоти, мясо стекало с костей и сливалось в одно нечестивое целое.
Второе пришествие, безупречное рождение кошмара.
Он рос быстро, превращая принесенную в жертву мертвую плоть в одновременно поразительную и отвратительную форму. Изящные конечности обтягивала мягкая розовато-лиловая кожа. Блестящее и гладкое, с когтями, рогами и кошачьими глазами существо, тем не менее, было прекрасным. Его влажный язык обещал в равной степени вершины наслаждения и невероятные пытки. Взращенный в чреве умирающей расы и порожденный запретными желаниями суккуб.
Демон.
И все же существо было незавершенным, а превращение незаконченным. Оно прыгнуло к Аливии. Одна нога была слишком тонкой, переделанная плоть и кости наполовину сформированы. Тварь потянулась к женщине хитиновыми клешнями пурпурно-черного цвета.
Аливия подняла серпенту и нажала спусковой крючок.
Пули пронзили новорожденного демона, оставляя сияющие отверстия в его теле. Тварь завопила от боли и наслаждения. Из ран лился яркий как фосфор ихор, но существо продолжало идти, испытывая нескончаемую муку.
Черные глаза демона сулили экстаз смерти.
— Твоя плоть обещана мне, — сказал он. — Отдай ее.
В пустом патроннике серпенты щелкнул ударник.
— Хочешь ее? — спросила Аливия. — Возьми. Она твоя.
Севериан согнул пылающую руку таллакса вокруг сегментированного нагрудника. По всей длине оружия потрескивал огонь. Киборг боролся изо всех сил, и даже с единственной рукой не сдавался.
Он ударило плечом, космодесантник упал и, кувыркнувшись, потянул за собой противника. Таллакс свалился, и Севериан вывернул его руку назад. Металл лопнул и рука оторвалась.
Севериан поднялся на одно колено и вдавил расширенный конец оружия в шлем противника. Яркий поток света охватил конический шлем. Он потек, словно расплавленный воск, и изнутри хлынули зловонным потоком кипящие амниотические жидкости.
Под треснутым визором завопил бескожий череп.
Заключенный в бронзовый шлем из вплавленных проводов и повышающих агрессивность нейронных шипов таллакс дернулся в последний раз и затих.
Севериан отшатнулся от отвратительного зрелища.
Чувство опасности говорило ему, что в живых не осталось никого способного навредить ему. Таллаксы были повержены, как и те немногие смертные, которые оказались достаточно глупы, чтобы напасть на него.
Севериан повернул в ту сторону, куда направилась Аливия.
И понял, что ошибся.
Там было то, что все же представляло опасность для Лунного Волка.
Аливией завладел демон.
Его когти вошли глубоко в тело женщины, и она почувствовала, как варп-материя просачивается в нее, забирая последнюю частицу того, что обещал демону живой труп.
Их слияние основывалось на боли, но также на обещании.
Силы одержимых были беспредельны, и в груди Аливии ярко пылало стремление завладеть ими. Несмотря на всю присущую человечеству хитрость, никто из его представителей не мог отказаться от подобных сделок, стать выше смертных амбиций и физических желаний.
После всего сказанного и сделанного они по-прежнему оставались людьми.
Но Аливия сумела стать выше этого.
Она была матерью.
Женщина впустила демона, позволив его сущности поглотить ее, а затем захлопнула за ним дверь.
— Назад пути нет, — заявила она.
Севериан медленно шел к импровизированному алтарю с клинками в руках. Аливия парила возле мерзкого творца этой бойни, но в то время как его белесое тело поддерживали цепи, Аливия не нуждалась ни в чем столь прозаичном, чтобы держаться в воздухе.
Ее очертания дрожали, словно два одинаковых негатива пиктера были немного несинхронизированы и пытались перенастроиться. Две сущности боролись за одно тело.
Как и труп Сергара Таргоста на борту «Мстительного Духа», Аливия Сурека теперь была вместилищем для зверя варпа.
Но она сражалась с ним.
Севериан увидел в глубинах ее глаз мольбу, волнение под сверхъестественной кожей, которая могла в любой момент лопнуть.
— Прогони. Ее.
Слова были выдавлены сквозь сжатые зубы.
И в этот миг Севериан все понял. Внутри своего тела Аливия сражалась не за то, чтобы остаться человеком.
Это существо внутри Аливии пыталось выбраться.
Аливия увидела понимание Севериана и кивнула.
Лунный Волк, немного повернувшись, размахнулся и выбросил руку вперед. В воздухе мелькнул, вращаясь, гладий Проксимо Тархона и пронзил сердце Аливии.
Девочка, которую они пришли спасти, закричала ее имя, словно это могло вернуть ей жизнь.
Аливия упала на алтарь, и из ее тела отделилась форма из черного дыма. Связь с варпом разорвалась, и частицы демонической сущности завладели ближайшей из подходящих живых душ.
Но этот порочный человек оказался совершенно непригодным для роли носителя.
Тело Шаргали-Ши раздувалось по мере того, как демон проникал в него все глубже и глубже, ища в его теле необходимую ему силу.
Все, что он нашел — пустую и бесполезную оболочку.
Лунный Волк почувствовал ужас демона, когда реальность собралась изгнать его.
Шаргали-Ши мог только отчаянно вопить, дергаясь в цепях так, словно состоял исключительно из сломанных костей. Умирающие формы демона тянули жреца одновременно в сотнях направлениях.
Кожа натянулась до максимальных пределов, хрящи и связки во рту лопнули, и он превратился в раздувшуюся пустоту.
Затем тело Шаргали-Ши взорвалось, освободив своего пленника, и эфирное пламя, выпущенное на волю смертью человека, испепелило его останки.
Аливия открыла глаза и пристально посмотрела на тихо покачивающиеся цепи, которые свисали с высокого сводчатого потолка. Пятнышки затухающего света цеплялись за них, медленно опускаясь подобно уголькам гаснущего костра.
Женщина застонала от боли в груди.
Болело все тело.
Голова Вивьен покоилась на груди Аливии. Она почувствовала, как кожу увлажняют горячие слезы. Девочка была жива.
И это стоило всей боли мира.
— Вивьен? — позвала Аливия.
— Мама, — только и смогла ответить Вивьен. — Я знала, что ты придешь. Мне об этом сказала книга, но я и так знала.
— Книга?
— Госпожа Призрачная Змея, — пояснила Вивьен.
— Кто?
— Вполне подходящее имя для той, кто должен быть мертв, — сказал Севериан.
Аливия приподнялась на локте.
Лунный Волк сидел на краю ящиков, вытирая с гладия кровь женщины. Аливия поморщилась, когда вспомнила боль от клинка, пробившего грудную клетку и вошедшего в сердце. Она оглянулась через плечо. За исключением них, помещение было пустым.
— Это был отличный бросок, — призналась она.
— Почему ты не мертва? — спросил Севериан. — Этот змей укусил тебя, и я уверен, что рассек тебе сердце.
— Ты, кажется, говорил, что мир более интересен, когда в нем есть секреты, — ответила Аливия.
Севериан усмехнулся и протянул ей руку.
— Совершенно верно. Хорошо, Аливия Сурека, пока храни свои секреты, но Малкадор захочет узнать их.
Аливия приняла руку Севериана, не желая омрачать момент мыслями о том, насколько мало ее заботят пожелания Сигиллита. Она села. Ее тело пострадало на каждом уровне: физическом, ментальном и духовном, претерпев невообразимые муки ради выживания.
Аливия провела рукой по груди, почувствовав ровный разрез в ткани в том месте, где ее прошил гладий Севериана. Конечно же, на теле был шрам, но он ничего не значил в сравнении со шрамами в ее душе. Аливия будет просыпаться с криком многие годы, а может быть и до конца жизни, но сейчас она контролировала этот ужас. Вивьен нужно, чтобы она была сильной.
Кошмары могли подождать.
— Я говорила тебе, что это оружие пролило могучую кровь, — сказала она.
— Как и ты.
Аливия окинула взглядом помещение.
— Они все мертвы?
— Будут, — пообещал Севериан.
— Тогда пойдем домой, Вивьен, — сказала Аливия.